Московский гость
Шрифт:
Иволгин залепетал:
– То да се... Понимаете, Герман Федорович? То одно дело, то другое, совершенно закрутился... Думаю казино устроить... Деньги утекают, как вода в песок... Но я верну, Герман Федорович, я обязательно верну... Я кое-что припрятал на черный день в Швейцарии, - присовокупил он с застенчивой улыбкой, заливаясь нежным румянцем.
– Припрятал... Отлично!
– Я к этим делам не имею никакого отношения!
– вдруг влез Членов.
– Я насчет Кормленщиково...
– Помолчи, осел!
– злобно одернул его Иволгин и снова повернулся к бывшему компаньону: -
Затейщиков встал, и Членов с Иволгиным откинулись на спинки стульев, чтобы лучше его, заслонившего солнце, видеть.
– Мне на твой долг плевать, - сказал Затейщиков.
– Та сумма, если начистоту, представляется мне теперь ничтожной, и я не обеднею, если ты мне ее не вернешь. Да я и не возьму...
– добавил он загадочно.
– А в чем же дело?
– робко осведомился банкир.
– Дело в том, что ты мне не нравишься.
Сказав это, Герман Федорович повернулся к слушателям спиной и вошел в палатку, полог которой тотчас опустился за ним. Членов почувствовал себя обманутым: он предполагал дослушать рассказ Кащея, а затем снова поднять вопрос о неприкосновенности Кормленщикова, но тот скрылся в своем шатре, и ему, Членову, пришлось не солоно хлебавши поспешать за стремительно катившимся с холма Иволгиным.
В палатке никого не было. В ее освежающей прохладе из невидимого источника курились благовония. Герман Федорович вздохнул полной грудью и произнес с печальной задумчивостью:
– Боюсь, Дубыня, этот Иволгин не нравится мне гораздо больше, чем я о том сказал...
Высокий, таинственного вида человек словно из-под земли возник в палатке, вслушиваясь в звуки хозяйского голоса. Да, можно было подумать, что этот Дубыня прошел сквозь прочную ткань походного жилья своего хозяина или даже соткался непосредственно из воздуха. Затейщиков смотрел прямо перед собой, но знал, что его внимательно слушают.
– Исполняй, Дубыня, - сказал он проникновенно.
– Но не здесь. Не надо портить людям праздник.
Исполин исчез так же неожиданно и загадочно, как появился.
Ни секунды не сомневался Иволгин, что за грозным предупреждением, прозвучавшим в словах Германа Федоровича, последуют действия. И еще какие действия! Стоит ему чуточку замешкаться с возвращением долга, и он окажется в морге - если будет что туда отвозить - а его банк перейдет к ставленнику Затейщикова, человеку куда более сговорчивому и услужливому.
И Иволгин был человеком сговорчивым. Только очень уж ему не хотелось переводить деньги со своего счета на счет Германа Федоровича. Да и сказал тот, что не возьмет. А если не возьмет деньги, что же потребует взамен? Душу? Жизнь?
Еще недавно, узнав о возвращении Кащея, Иволгин цеплялся за надежду, что укроется от опасности за широкой спиной народа, проникнутого крестьянским сердоболием и пролетарским чувством солидарности. Эта обобщенная спина имела в его представлении четкое сходство со спиной Леонида Егоровича. Широк, невероятно широк стал теперь вождь, но ничего народного в его телосложении Иволгин больше не находил.
Оставалось уносить ноги. Спасать свою шкуру.
Убежит Иволгин за границу. Но не сразу. Сначала заляжет на
Он обведет вокруг пальца Германа Федоровича с его империалистическими проектами захвата власти в Беловодске, а может, и во всей стране. До его денег этой омерзительной акуле не добраться.
Между тем Иволгин был так напуган, что после разговора с Германом Федоровичем побежал по лесу, не сознавая, что за ним по пятам следует Членов. А тот уже не помнил о нанесенных ему обидах, о том, что Затейщиков грубо велел ему заткнуться, а Иволгин назвал его ослом. Он весь был в заботе, как бы из своего весьма размазанного, по бездарности, чахлого писательства выскочить прямиком на твердую и четкую гражданскую позицию. С возмущением, ни на миг не покидавшим его, он восклицал:
– Нет, каков гусь! Думает прибрать к рукам Кормленщиково! И он посмел рассказать о своем гнусном замысле мне, писателю, человеку, для которого все, что связано с литературой, свято, авторитетно, непререкаемо! Этого нельзя так оставить!
Иволгин не слушал. Вытаращив глаза и выдвинув вперед сжатые кулаки, он несся в закрытую для Членова даль. Поняв это, писатель отстал от приятеля и скоро потерял его из виду. Ему представилось, что он попал в заколдованный лес, откуда ведет только одна дорога - дорога возвращения к шатру Затейщикова. Он почувствовал себя былинным героем, которому предстоит сразиться с драконом.
Через минуту он снова поднимался на холм, к шатру. Кащей сидел на прежнем месте, потягивая вино из бокала, и лениво следил за приближающимся писателем. Членов сел за столик и посмотрел на перстни дельца из-под приставленной козырьком ко лбу ладони, словно ослепленный их блеском.
– Целое состояние, - мягко и доверительно сообщил Затейщиков.
– Недавно, в одну из ночей, - начал писатель размеренно, как бы с расчетом на эпичность, - мне довелось убегать от змеи, да, было дело.
– Да что вы!
– округлил глаза толстосум.
– Прямо-таки от змеи? Натюрлих?
– Змея эта, скажу вам, возникла в зале ресторана, где собирается наш брат писатель, а может, и в недрах самой писательской организации, не знаю... Гад, что-то символизирующий, но по своему составу отнюдь не символический. А что, - внезапно повысил голос Членов, - символизируете вы, многоголовая гидра? Алчность? Жажду наживы? Однообразно все это, Герман Федорович, даже скучно. Но я готов с вами сразиться. Не знаю, сумею ли срубить все ваши головы...
– Что вы такое несете, человече?
– перебил Затейщиков, потеряв терпение.
– Какого черта?
Членов немного смешался.
– Если подражать образцам телеграфного стиля и отойти от чрезмерной образности, так вот...
– сказал он, от потерянности и мимолетного расстройства ума пронзительно усмехаясь.
– Руки прочь от Кормленщиково!
– Слушай, ты... как тебя?
– Герман Федорович медленно поднялся на ноги.
– Органов Арест Палкович, - составил неуклюжий каламбур один из телохранителей.
Писатель поджал губы.
– Нет, я Членов, - сказал он.
– Членов Орест Павлович.