Московские встречи
Шрифт:
Вскоре Евдокимов начинает увлекаться парашютным спортом. Дело это тогда было ещё незнакомое, многих пугало, но он смело взялся за новую специальность и после одиннадцати прыжков получил звание инструктора. Николая уже не удовлетворяли обыкновенные прыжки. Подготовляя своих товарищей, он сам непрерывно занимается различными экспериментами: прыгает с мёртвой петли, со штопора, с виража — с самых разнообразных положений самолёта. Его прыжки представляли высокий научный интерес.
Знойное утро июля дышит предгрозьем.
Перед полётом техник и моторист с двух сторон окатывают Николая холодной водой из вёдер, сопровождая купание весёлыми прибаутками. Он насухо обтирается полотенцем и облачается в меховой комбинезон: температура на высоте до тридцати градусов мороза.
Сердечное пожатие рук, и люк закрывается. Николай остаётся в тёмной кабине один. Он сидит на специально подвешенной к потолку брезентовой лямке. Самолёт отрывается от земли и крутой спиралью уходит ввысь, скрываясь за облаками. Они угрожающе клубятся, стягиваясь над лесом. На земле с нетерпением ждут Евдокимова.
Время тянется мучительно медленно. Наконец самолёт с Дацко возвращается на аэродром. Все бросаются к нему навстречу. Евдокимов покинул самолёт на высоте восемь тысяч сто метров. Но где же он? Сведений на старт о его приземлении до сих пор не поступало. Неужели произошло несчастье? Всех охватило волнение. На запросы по телефонам неожиданно получили тревожный ответ: из облака упал какой-то комок. Шёл до земли на большой скорости…
Немедленно на розыски в разных направлениях было брошено несколько самолётов. На одном из них вылетел и я. Никогда не забыть той страшной грозы, вставшей чёрной преградой на пути. Дождь низвергался на землю сплошной, казалось, непробиваемой стеной. Где-то совсем рядом пронзали темень ослепляющие зигзаги зелёных молний, грохотал гром, и чем яростнее неистовствовала погода, тем глубже закрадывалась в сердце тревога о судьбе Николая.
Не меньше часа метались мы над железнодорожной веткой в узком облачном коридоре, и какой-то напуганный начальник станции предупредительно отмахивался красным флажком каждый раз, когда самолёт пролетал над его головой.
С трудом удалось прорваться к реке и на бреющем полёте возвратиться на аэродром.
Евдокимов был уже дома!
Лежим на траве, позади ангара. Николай рассказывает: — К рекордному прыжку я начал готовиться ещё в марте. Тренировка началась в апреле. За это время я прошёл специальное испытание в барокамере, где определился мой «потолок».
Поднимаясь на высоту, я всю дорогу работал с приборами; каждые пятьсот метров измерял температуру, вёл записи. Волновался ли? Нет. Вспоминал сына. Ему два года. Телефона на самолёте не было: разговаривали с Дацко записками и световыми сигналами.
В воздухе получаю записку: «Аэродром затянут облаками. Постараюсь рассчитать». Дацко побаивался, чтобы меня не отнесло в озеро. Неожиданно я почувствовал головокружение. Почему-то
Записка: «Приготовься, скоро буду давать сигналы». Сигнал — белая лампочка: «Переодеть маски». Отвечаю тем же сигналом: «Надеваю».
Второй сигнал — красный: «Приготовиться к прыжку».
«Готов!»
Третий — обе лампочки вместе: «Прыгай!»
Я уже стоял над люком на коленях. Отверстие люка широкое (я, например, даже не зацепившись, прошёл в него с обоими парашютами). Левая рука занята трубкой. Держался одной правой. Пожалуй, это был самый неприятный момент.
Был ли страх? Нет, не было. Некоторое напряжение и, пожалуй, самоуспокоение. Засекаю секундомер и бросаюсь вниз. Струёй от пропеллера меня моментально перевернуло вниз головой. Первое ощущение — страшный холод. Затем мысль — бороться со штопором. От непроизвольного движения руки или ноги, создающего добавочное сопротивление, меня начинает крутить штопором. На высоте пяти тысяч метров ударился в паутину первого слоя облаков.
Пел ли я? Петь начал с пяти тысяч метров. Но получалось не пение — сплошной вой: орал, чтобы уравновесить давление на барабанные перепонки.
Внизу второй ярус облаков. Земли не видно. Кругом сплошное солнце. Удивительное состояние: одиночество, падение, мотание — струи то оттуда, то отсюда, уходящие и приближающиеся облака. Как во сне. Опять начался штопор. Метров четыреста вертело. Второй ярус облаков оказался на высоте четырёх тысяч метров. Ворвался в него с таким ощущением, будто попал головой в кислое молоко. В облаках трудно установить положение тела. Маска налезает на очки. Стекла запотели. Снимаю очки и маску. Падаю без кислородного прибора. Все нормально: никакого удушья не испытываю.
Второй ярус показался неприятно длительным. Толщина облачности — метров пятьсот. В облаках падал беспорядочно. Слежу за секундомером, наблюдаю за собой. Несмотря на проводимую в воздухе работу, безостановочно кричу, но голоса своего не слышу. Внизу опять облака — третий слой.
Выскочил из третьего яруса — опять не вижу земли. Что за чёрт! Подо мной грозовые тучи. Я пробиваю хвост огромного облака, центр которого стоял как раз над аэродромом. Слежу за секундомером. Стрелка подошла к ста сорока. Пора! Низ облака — на высоте шестисот метров. Выскочил из него: земля! Характерный изгиб реки, жёлтое поле. Вот уж где обрадовался!
Взялся за кольцо. Перед рывком закрыл глаза. Нажал секундомер, рванул за кольцо— удар!.. Сразу взгляд вверх — цел ли купол? Потемнения в глазах не было: сказалась тренировка. Тут же принимаю ещё один толчок — о землю. Ударился о край межи, перевернулся в воздухе, сделал полное сальто.
Первое ощущение — необычайная тишина. В теле слабость. Вяло отстегиваю карабины привязной системы.
Недалеко работали колхозники. Что такое: гром, тучи, и из тучи кто-то опускается на пузыре?!
Первым прибежал дед-огородник. Сразу предложил махорки. Закурили мы с ним.