Московские сумерки

Холланд Уильям

– Дня три-четыре. Все началось с голодной забастовки женщин. Чего они добивались, я не знаю. Это как-то связано с абхазцами – они хотят отделиться от Грузии, Грузия – от России, а грузины не хотят отделения Абхазии… Я ничего не понимаю. Георгий знает. Я тебе говорила, что он сегодня ужинает с нами?

– Да нет. Ты писала, правда, что его освободили.

– А хорошо, что он придет?

– Конечно. Я и сам думал, как бы его разыскать.

– Он тебе все и объяснит.

Несмотря на предупреждение матери, он оказался не готов встретить

такого Георгия. Он помнил его высоким симпатичным мужчиной, с развевающейся гривой черных волос и голосом, звеневшим как золото. А кто же теперь перед ним? Старый человек, с впалыми щеками, слабыми, трясущимися руками, опирающийся на трость…

Мать вышла на кухню, и через пару минут комнату наполнил аромат лепешек с острым сыром – она принесла хачапури.

– О, Мария приготовила хачапури! – с восторгом воскликнул Георгий. – Помню, как я ел их в последний раз, это был такой памятный вечер, что я жил воспоминаниями о нем целых десять лет.

Он говорил размеренно, с болезненной точностью, каждое слово будто путешествие в прошлое.

– А ты помнишь, Серго?

Серго Чантурия тот вечер не помнил. Он хотел бы вспомнить, да не мог. Но зато он помнил другое. Например, как он впервые пришел домой после окончания школы КГБ. Он пытался переключить воспоминания на другое, но тщетно.

Тогда, в тот памятный вечер, тоже повсюду в доме чувствовался аппетитный аромат хачапури.

Он вымыл руки и прошел на кухню пообедать. Ели они молча. Хачапури были столь хороши, что сначала он даже не замечал молчания, что было весьма необычно, потому что мама всегда говорила с ним о всякой всячине, пока он ел. Серго заметил, что мать чем-то озабочена. «Что случилось?» – поинтересовался он. Она ничего не ответила, лишь только посмотрела своими темными глазами на окно. А потом, чувствуя его нетерпение, ответила: «Арестовали Георгия».

Хотя для него эта новость полной неожиданностью не была, но все же оказалась чувствительным ударом.

– Он что-нибудь издал за границей? – спросил сын.

– Да. Он опубликовал две статьи в парижском журнале «Континенталь». Но ты же знаешь, здесь никто печатать их не хотел, – ответила она и тихонько заплакала.

Он коснулся маминого плеча:

– Может, ему дадут небольшой срок. Мало ли как повернется дело.

Мама горестно покачала головой.

– Можешь ли ты что-нибудь сделать для него? – вдруг спросила она, опустив голову и не глядя на Серго.

Он почувствовал, как внутри его закипает раздражение. Мать никогда ни о чем не просила, хотя и знала, как, впрочем, и все, какими возможностями он как сотрудник КГБ располагает. Она всегда полагалась только на себя, ни к кому не обращаясь за помощью, и вот теперь просит помочь Георгию.

Он оцепенел: впервые она просит его о чем-то, а он ничего сделать не может.

Серго с пеленок знал Георгия. Он помнил, что еще когда он был совсем маленьким, мать говорила, что Георгий – человек с необыкновенной судьбой, он глас народа, этот дар у него от Бога.

И

вот теперь его вместе с Божьим даром арестовали.

– Ты же знаешь, мама, что тут я мало что смогу сделать, – ответил Чантурия.

Ему стало больно от своих же слов. Но это была правда.

– Если бы тут было воровство – угнали машину, хулиганство или еще что-то малозначительное, я, может, и помог бы. Но тут политика. Закон есть закон. Изменить его я не могу.

– Но ведь закон несправедлив, а твоя организация проводит в жизнь этот несправедливый закон. Извини меня. Я всегда воздерживалась от того, чтобы говорить с тобой на подобные темы.

– Мама, Георгий был членом Союза писателей, и он писал, его печатали. Если он не мог издать то, что хотел, то таковы правила игры. Он знал эти правила и отдавал себе отчет, что его ждет за их нарушение. Поэтому тебе не стоит слишком переживать за него. Он знал, на какой путь вступил, и ему следовало быть готовым к тому, что его ждет.

Мать только и вымолвила:

– А вот в западных странах людей за политику не сажают. Почему же такое?

Он посмотрел на нее:

– А откуда тебе известно, что не сажают?

– По ночам я слушаю разные «голоса».

Ему нелегко было представить себе, как мать в глухую полночь, сидя в кресле перед окном – только там ловились волны зарубежных радиостанций, – слушает «голоса»: «Би-би-си», «Радио «Свобода», «Голос Америки».

Все это происходило десять лет назад, и вот он живой Георгий, которому Бог отмерил вместе с его даром два, один за другим, пятилетних срока лишения свободы: первый – за антисоветскую пропаганду, второй – для «профилактики», сразу же по окончании первого срока, вместо освобождения, якобы за нарушение лагерного режима, а на самом деле, как все знали, просто чтобы сломить его.

И вот перед ним тот самый Георгий, чье имя назвал Сахаров в первый же день по возвращении из ссылки, требуя освобождения всех политических заключенных. Тот самый Георгий – неистовый борец за свободу своего народа. Его жена умерла, здоровье он основательно подорвал, звонкий голос превратился в невнятный шепот… Но он не был сломлен, и огонь по-прежнему полыхал внутри него.

Опираясь на трость, Георгий доковылял до кресла и уютно устроился в нем. С улыбкой взглянув на Серго, он сказал:

– Сидеть в кресле приятнее, чем стоять два дня в карцере – узком шкафу, чуть-чуть больше твоего тела.

Чантурия не нашел, что ответить. Как-никак, а лагеря для заключенных находились в ведении КГБ.

– Догадываюсь, что это камушек в мой огород, – с болью сказал он.

Георгий лишь рассмеялся.

– Знать бы, где упадешь, так соломки подстелил бы, – ответил он, и некоторая натянутость между ними исчезла.

В давние времена оба они были большими любителями народных поговорок и пословиц – русских, грузинских или любого другого народа. Чантурия догадывался, что вкус к ним привил ему Георгий, хотя теперь уже точно и не помнил этого.