Московские эбани

Сулима Елена

"Быть может это стиль такой особый?" — Виктория, когда понимала, что первоначально судит слишком резко, всегда, пусть и, совершая акт насилия над собой, заставляла себя сомневаться. Но подошла поближе, чтобы понять, что изображено на фотографиях и поняла, что это птичий помет. Птичий помет на асфальте, птичий помет на тропинке, птичий помет на траве, ещё раз на траве, на крыше. Помета то мало, то много, то он образует какую-то спонтанную картину, то просто белое, почти снежное поле. И везде поясняющие подписи — вот: "птичий помет на шляпе". При этом казалось, что шляпа снята чуть ли не через огромную лупу, поскольку не вмещалась в рамки кадра и то, что это черное поле — шляпа, можно было понять

лишь прочитав пояснение под фотографией.

Виктория все-таки не была лишена чувство юмора и принимала почти любой степ, но, обычно, в художественных салонах, он подавался столь классно, столь сочно, что подписей не требовалась, непонятка же творящаяся на квадратах пятьдесят на пятьдесят начала её раздражать своей некачественностью. Сама того не замечая, она влила в себя ту водку, что была у неё в пластиковом стаканчике, водку которую не пробовала как минимум лет шесть, задохнулась на мгновение и, с ужасом в глазах, выскочила в холл в надежде найти что-нибудь закусить или запить.

— Ну как? — Подскочил к ней тот, которого звали Альмаром.

Не зная, что ответить Виктория выдохнула с парами водки английское слово: — Файн.

— Понятно. Душить их всех надо, — пробурчал Альмар. — Не нравится мне все это. Такие, вот, и погубили Россию.

Виктория попыталась соотнести то, что она видела в зале с гибелью целой страны, соотношение масштабов её поразило, и она наивно спросила:

— За что же вы так родину-то не уважаете? Неужели вы думаете, что Россия столь слаба, чтобы на неё вообще могут повлиять подобные выставки?

Но Альмар, заметив, что водка на столе кончается, ушел к разливочному столу, так и не ответив.

Она почувствовала себя неуютно, а тут её ещё кто-то хлопнул по плечу, Виктория вздрогнула от неожиданности и обернулась:

— Ба! Мать! Сколько лет — сколько зим? Какими судьбами? — Лелик стоял перед ней все таким же мальчиком-одуванчиком, как и десять лет назад, совершенно не постаревшим, не растерявшим своей пышной кудрявости, разве что немного поправившийся. Даже очки на нем были такими же кружочками а-ля Свердлов.

— Лелик! — Виктория более не как не могла выразить своей радости иначе, чем таять в улыбке, при произнесении имени приятеля юности.

— Ну… ты даешь мать! Столько лет не показываться! Что делаешь? Чем занимаешься? Замуж, небось, снова вышла? Как тебе выставка? — Он был все таким же холериком, не способным задав вопрос остановиться и выслушать ответ.

— Я… — Она хотела сказать, что не понимает — какое это отношение имеет к искусству, но сказала: — Забавно.

— Вишь, какие мы проекты делаем. Гранд получили. Раскручиваемся! Строительство коттеджей я уже забросил, не мое это дело. А у тебя как дела? — и, не дав Виктории ответить, продолжал: — Долгов мы понаделали с этим строительством коттеджей с ума сойти, мать! Еле выкрутились. Дело продали и разбежались. Вот при искусстве и осел. А ты, небось, из романа в роман перелетаешь? Выглядишь, я тебе скажу сногсшибательно. Женщина-вамп! Помаду надо поярче, конечно. Много крови мужикам-то за эти годы попортила?..

Виктория, поначалу слушая его, стараясь не упустить не одного слова, живо реагируя на все сказанное им, но вскорости поняла, если она не прервет его, то упустит возможность хоть как-то зафиксироваться в его сознании.

— Слушай, я к тебе по делу. — Виктория открыла сумочку, достала сначала пачку с фотографиями своих картин, потом подумала, что такое количество Лелику будет трудно переварить, и достала каталог своих последних работ великолепно изданный в Бангкоке.

— А… — повертел в руках её каталог Лелик, пролистал несколько секунд, словно ничего незначащую книженцию, и отдал Виктории: — На английском языке издала. Богатого спонсора нашла?

Виктория усмехнулась, понимая, что по-другому он мыслить не может, что для него она всего лишь одна из бывших

тусовщиц, поскольку встречались они обычно в шумных компаниях, хотя и давно. Но все-таки хотела сказать, что уезжала, что работала как художник, и её работы представляли, как работы вымышленного мужчины, что даже маленькие картины легко продавались. Что если он возьмется за неё как продюсер, то она ему даст адреса всемирно известных галерей, которые, купят её работы. Еще она хотела сказать, что не бедствует, так чтобы искать меценатов в постели и ещё многого чего, потому что Лелик совершенно не был в курсе того, как она провела почти десять лет после их последней встречи весною девяностого. Но Лелик не проявлял любопытства, ему казалось, что он сам знает, о том по каким законам должна развиваться судьба такой женщины как Виктория и продолжал:

— Еще бы — всякий миллионер почтет за честь, если он не совсем новый русский отморозок, субсидировать такую женщину! А что ещё с тобою ему делать! Эх, мать! Ну… ты даешь. Я побежал. Заходи ко мне в кабинет, водочки попьем. Это первый дом от ворот. Поболтаем. Я тебя автору нашей выставки представлю.

Автором оказался тот самый пожилой Квазимодо без горба, что подходил к Виктории. Он сел за стол перед Викторией, и начал откровенно заигрывать с ней, не обращая внимания на присутствие Лелика, и его бледных, словно спящих наяву сотрудника и сотрудницы, похожих больше на бухгалтеров советских времен, чем на искусствоведов.

Их посиделки в кабинете — действительно напоминали не богемный тесный кружок, а именно русские посиделки, когда разговор вроде бы оживленный, но не о чем, может поглощать время бесконечно, так как никто никуда не спешит. Все сплетничают, как в деревне на завалинке и не хватает лишь баяна. Впрочем, Виктории слова сказать не удалось. Осуждали сначала любовные похождения какого-то неизвестного ей типа, потом ещё кого-то

Пока шла их беседа, Квазимодо тайно налил водку Виктории в стакан, но она аккуратно подменила его на стакан с соком. Он называл её Викулечка, и, сунув фотоальбом со своими работами, параллельно тексту Лелика и его сотрудников, рассказал, что в свое время сбежал в Германию, пытался продавать свои фотоработы на блошином рынке, но фотографии никто не покупал, в то время как сосед сидевший рядом малевал одну картинку за другой. Тогда он научился перерисовывать красками свои фотографии на холсты. А так как фотографии не страдали должной глубиною резкости, то получались какие-то размытые абстракции, но их брали. А заработанного за день хватало, "аж чтобы прожить дня два!.." И вот он вернулся, и теперь снова смог заняться фотографией, потому что, за время его отсутствия, друзья его юности разбогатели. Не настолько, конечно, чтобы купить ему квартиру, отчего приходится перебиваться с нелюбимой женщиной, которую он, — тут Квазимодо сделал паузу и, поморгав тяжелыми веками, видимо пытаясь изобразить какой он несчастный, продолжил, сообщив о том, что эту, ничего не понимающую в искусстве простушку, он только и мечтает бросить, но вот беда — уйти некуда! Вот если бы его полюбила женщина, способная ценить художника!.. Но пока что его спасителями являются только друзья, способные субсидировать его творчество. Но если Виктория захочет, — тут он снова многозначительно прервался и нелепо продолжил: он впишет её портрет в свои картины.

Но Виктория с трудом растянула губы в улыбке, едва увидела фотографии его работ маслом, они были столь же невыразительны, как и представленные на выставке фотографии. "Быть может у него что-то со зрением?.." сочувственно подумала она: — Я вообще-то тоже художник, — и вытащила из сумки пачку фотографий, каталогами решила не смущать бедного художника берлинской барахолки.

— Вообще-то… — тут же в его голосе появился пафос метра, — это уже значит не художник! Художник никогда не скажет, что он вообще-то.