Морзист

Камнева Ирина

Я хотел еще что-то сказать Машке, как вдруг в голове мелькнула жуткая мысль, всего одна жуткая мысль, от которой сердце опустилось куда-то в живот. Перед глазами вдруг всплыла смутная картинка всего происходящего, и я повернулся к сестре, рывком схватив ее за руку.

– Дверь закрыла? Нашу дверь?!

– Нет. Нет, не закрыла. Черт!

Мы рванули обратно к подъезду, и за эти секунды я успел вообразить себе все, что только возможно. Все то, что сейчас могло происходить в нашей квартире. Всех тех, кто мог находиться в нашей квартире. Как можно быть такими идиотами? Я же сто раз видел такие трюки по телевизору и смеялся над глупостью

людей, которые на них велись!

Взбежав по ступенькам, мы с шумом влетели в квартиру, заперев за собой дверь. Машка вытянула руки с баллончиком перед собой и побежала в зал, дрожащим голосом крикнув: «Кто здесь?!» – ответа не было.

Еще в коридоре я почувствовал сквозняк и не раздумывая рванул на кухню. Мне показалось, что я что-то услышал. Мысли с бешеной скоростью проносились мимо меня, воображение рисовало рукастых уродов из тюряги, а время, наоборот, словно замедлилось: сейчас я чувствовал каждой клеточкой своего тела, будто бы двигаясь в замедленной съемке какого-нибудь мелодрамного клипа.

Окно было раскрыто нараспашку, занавески вздувались от ветра. Я моментально подлетел к окну и, опершись руками о намокший подоконник, высунулся наружу, пытаясь разглядеть какого-нибудь убегающего сломя голову Господина Сволоча. В лицо начал хлестать дождь, и ни вдалеке, ни рядом я не увидел ничего интересного, кроме нашей оконной сетки, которая валялась прямо на цветочной клумбе-покрышке, выкрашенной в ярко-желтый. Вот черт.

Машка, вбежав на кухню следом за мной, села на корточки перед холодильником и зачем-то полезла в морозилку.

– Ты дура, нет?! – закричал я и с досадой ударил кулаком по подоконнику. В этот момент я ненавидел Машку, эту идиотку, которая забывает закрывать за собой двери.

– Сам ты дурак… – пробурчала сестра, увлеченно копаясь в упаковках пельменей, замороженных ягод и чего-то еще. – Вот они… Мои любимые…

Машка достала пачку денег, завернутых в прозрачный пакет, и принялась пересчитывать покрытые инеем купюры. Я знал, что мама дала нам что-то в дорогу, но это «что-то» было вручено сестре с просьбой прибрать куда подальше от меня, как будто бы это я за один вечер мог все деньги спустить на шмотки и косметос. Хотя я, наверное, понимал, чего боялась мама: что я здесь сопьюсь, спущу все деньги на наркоту и сдохну в подворотне, поэтому решила, что пусть их лучше тратит Машка. Зато не украли.

Я моментально ощутил облегчение во всем теле, забыв о своем желании разорвать сестру на мелкие кусочки.

– Молодец, – усмехнулся я и, закрыв окно, сел рядом с Машкой. – Я бы не догадался, что у нас целое состояние под клюквой мерзнет.

– Не радуйся, я перепрячу.

Лежа в кровати с выключенным светом и разглядывая тоненькие трещинки на потолке, я заметил кое-что странное. Этот потолок я изучал не первый день и каждую его неровность знал наизусть, но в эту ночь что-то изменилось. Сначала я решил, что мне показалось, но, остановив взгляд на одной точке, я понял, что это не так. В том месте, прямо над моей головой, между ползущей трещиной и небольшим бугром я разглядел что-то вроде выцарапанных полосок. Эти штрихи были расположены очень странно: ровным рядом, как ни одна трещинка на этом потолке.

Нет, то были не просто штрихи. Точки и тире. Вот черт.

В голове завертелись воспоминания прямиком из детства. Помню, папа (который папа-папа, а не папа-отчим) раньше

все шутил, что мама мне в детстве не азбуку с картинками читала, а азбуку Морзе, вот и пошло дело. Тогда мои первые приступы и приступами назвать было нельзя, они протекали практически без боли и от того не казались резкими, поэтому папашка и прикалывался, не воспринимая «тук-туки» в моей голове всерьез. Он делал вид, что просто уверен в том, что я так играю, и я злился на него все сильнее и сильнее.

Я не помню своего первого приступа. Точнее, помню, но не знаю точно, был ли он первым. Еще лет в семь, когда мы с друзьями, предоставленные сами себе, бегали по каким-то развалинам в соседнем районе, я споткнулся и сильно ударился головой о кусок бетона. Кровь, скорая, больница, сотрясение мозга – все как обычно. Но я успел два раза потерять сознание – когда упал и когда увидел лужу крови вокруг себя, – я отчетливо помню ровные глухие удары, которые прекращались, когда мое сознание возвращалось в этот мир и я открывал глаза. Возможно, из-за того сотрясения все и началось: недолечили, не вправили что нужно, вот и стучит теперь.

Как раз в то время мы с пацанами увлеклись страшилками и ужастиками, и я ушел в тему паранормальщины с головой, со своей больной головой, которая в то время была еще и тупой. Вся эта тема с тонкими мирами и со странными существами меня сильно впечатлила, и я стал свою особенность связывать с чем-то потусторонним. Мне было одновременно страшно и любопытно. Что, если мне с того света предсказания радируют? Или о помощи просят? В то время я в этом просто не сомневался. Но порой было жутко осознавать, что это происходит внутри меня. Стучали не по стенам, не по другим поверхностям, а по мне. Стук пару раз будил меня часа в три ночи: спросонья казалось, что это всего лишь будильник или у соседей сверху что-то на пол свалилось. Но когда вдруг приходило осознание того, что это мой приступ, я накрывался с головой одеялом, изо всех сил жмурился и ждал, когда тело перестанет содрогаться от ударов. А еще я боялся увидеть что-то жуткое в темноте. То, что так безжалостно бьет меня все это время.

Я даже пытался записывать в тетрадку удары, когда начинался очередной приступ, а потом подставлял буквы из азбуки Морзе, которую нашел в интернете после папиных шуток. Только вот получалась ерунда какая-то. Хотя пару раз отдельные слова складывать, но уже не помню какие.

Я перестал записывать в тетрадку удары, как раз когда я окончательно задолбался со своими приступами и объявил маме, что здоров. Я совсем перестал говорить об ударах и не вспоминал о них даже с друзьями (у которых память была, к счастью, как у аквариумных рыбок). Постепенно годы взяли свое, и я стал реалистом: никто мне ничего не радирует через приступы, такого просто не бывает, как бы это скучно и даже отчасти грустно ни звучало.

И вот опять. Точки и тире. И где? На потолке, блин! Может, кажется? Две точки. Тире, тире, точка и тире. Две точки. Точка, тире, тире, точка. Точка, тире и точка. Точка и тире. Точка, тире, тире. Тире и две точки. Две точки и тире.

Я вел взглядом эти еле заметные черточки, пока не дошел до противоположной стены, а потом, кажется, заснул.

Глава 4. Дорога

15 сентября, суббота

Надпись на моей футболке с милым котом, которую я надевал только по особым случаям, гласила: «Я съел бомжа».