Морок
Шрифт:
Бедная мама никогда не могла расслабиться и пожить спокойно, хотя, в сущности, ее жизнь складывалась вполне благополучно. У нее были доставшиеся по наследству собственные средства, любящий и любимый, заботливый муж, не слишком проблемный — Виктор очень на это надеялся! — ребенок. У нее не было необходимости работать, она не страдала от тяжелых заболеваний, кроме слабого сердца, которое только в последние года два слишком сильно ее мучило. Но по маминому детству и ранней юности прокатилась война, разрушив дом, где она родилась, отняв отца, который погиб в Африке, искалечив любимого двоюродного брата. Словом, все как у всех. Могло
Воспоминания подбирались в этот раз что-то слишком тяжелые, и Виктор со стоном поднялся с кровати. Ему, в отличие от мамы, терять нечего: ничего такого, чего бы он действительно боялся лишиться. Так что от беспокойства и тревог он, к счастью, свободен. Виктор мрачно усмехнулся и, чтобы отвлечься, взял ежедневник. Снова забрался под одеяло и принялся вычеркивать на странице вчерашнего дня сделанные дела. Выполненными оказались все пункты плана! Записи на сегодня были значительно короче: всего две встречи. И то удивительно, что люди согласились — в праздник. Еще одна запись — на вечер — время отлета.
Последний день пребывания в России. Неизвестно, когда теперь сюда и по какому делу. Он в общем-то не сожалел, что уезжает: уж очень мерзкий выдался в Москве февраль. В начале недели все время температура держалась около нуля — то в плюс, то в минус, то в слякоть, то в гололед — что-то с самого начала года его преследовал гололед! Теперь мороз ударил за двадцать. И бесконечные метели с ледяным ветром, и ни единого луча солнца. Вся интересная работа уже сделана. Помощники еще пороются в архивах — куда их допустят. А ему — путь в Западную Европу. Параллельно надо уже делать первую серию.
Потом черт его дернул полистать книжицу. Он быстро дошел до первой страницы. «Она есть! Где-то на свете…» План на год. Ненужная головоломка на ровном месте. Время доедает уже второй месяц года. Сердце ущемило где-то между ребром и лопаткой, да так и не отпустило за целый день. Тоска рвала душу, как будто он безвозвратно терял что-то дорогое. Может, именно так сказалось похмелье?
Тоска была такая, что хотелось забиться в самый темный угол какого-нибудь паба и сидеть там, не глядя на часы, потягивая самое крепкое темное пиво и не замечая его вкуса. Или работать без передыху, чем он и занимался большую часть дня. Или немедленно найти женщину. Лучше всего, конечно, женщину своей мечты, но как ее опознаешь среди тысяч других?
Как и в предыдущий свой приезд месяц назад, Виктор не брал в Москве машину: неделя — слишком маленький срок, чтобы снова переучиваться на правостороннее
Когда закончили вторую съемку, до отлета еще оставалось время. Виктор распрощался со своей бригадой и пешком, то есть на метро, отправился в центр — посидеть в Айриш-пабе — осуществить свою незатейливую мечту. С женщиной, пожалуй, не успеть: всего пара часов оставалась, а проститутки его никогда и ни в коей мере не интересовали. Тем не менее в метро он автоматически поглядывал по сторонам.
Взгляд Виктора скользнул бы по ней не останавливаясь, но она случайно поймала его и ответила своим — внимательным, изучающим. Виктор смущенно отвел глаза. Когда невольно вернулся, женщина серьезно смотрела на него. Виктор подумал: «А вдруг?» И сам удивился: разве он когда-либо прежде обратил бы на нее внимание?
На вид женщине было чуть за тридцать. Она не отличалась ни красотой, ни безобразием. Бледное, невыразительное лицо без косметики; блеклые губы озабоченно поджаты; глаза в обрамлении светлых ресниц и теней — какие-то тусклые, утомленные. Светлые волосы до плеч свисали отдельными прядями, потерявшими под капюшоном, который она наверняка надевала на улице, форму и свежесть, спутанными несшимся в вагоне сквозняком. Простенькое полупальто до колен, в каких ходит пол-Москвы, закапанные грязью сапожки.
Виктор заметил, как взгляд женщины скользнул по его правой руке. Стиснул в кулак левую, в которой держал перчатки, почувствовав непривычную — до сих пор! — и почти непристойную обнаженность безымянного пальца.
Он отвернулся и постарался больше не обращать внимания на попутчицу, но его глаза то и дело непроизвольно возвращались к ней. Она теперь тоже смотрела в другую сторону. Виктор постепенно привыкал к бесцветности ее облика. Ему стало казаться, что от этой женщины исходят тепло, спокойствие, ощущение надежности.
И все же она не нравилась ему, не производила впечатления той самой.
Когда поезд замедлил ход перед очередной станцией, Виктор краем глаза заметил движение. Он повернул голову и обнаружил, что его случайная попутчица уже стоит около дверей. Их глаза встретились. Женщина вновь подарила ему серьезный и пронзительный взгляд. Виктор не двинулся с места. Она досадливо поджала губы, повернулась лицом к дверям. Виктор глядел ей вслед.
Кровь шумела в ушах, в висках стучало: «А вдруг все-таки?»
Женщина вышла.
На сердце сразу стало пусто. Внутри пустоты росли слитно, подобно сиамским близнецам, разочарование и сожаление.
«Слушай свое сердце!»
«Осторожно, двери закрываются», — предостерег милый женский голос, записанный десять, двадцать, может, тридцать лет назад.
Виктор метнулся к выходу.
Я иду на свидание. Я не помню, когда делала это последний раз. Нет, не так. Я не помню, когда последний раз делала это с удовольствием!