Море и рыбешки (пер. Е.Александрова)
Шрифт:
– Гита, подкинешь чего-нибудь для буфета? – быстро вмешалась кума Бивис.
– Что ж, пожалуй, пожертвую пару бутылок, – ответила маманя, теряя запал.
– О, домашнее вино? – оживилась Летиция. – Славненько!
– Ну да, вроде того. Ну, вот уже и дорога, – спохватилась маманя. – Я только… я только заскочу обратно, скажу спокойной ночи…
– Как вы вокруг нее пляшете! Это, знаете ли, просто унизительно, – поджала губы Летиция.
– Да. Что поделаешь… Такая уж я привязчивая. Доброй ночи.
Когда маманя вернулась
– А сама выскочила за колдуна, – фыркнула бабаня, едва ее подруга переступила порог. – И не говори мне, что ничего такого в этом нет.
– Но ты же знаешь, колдунам можно жениться. Сдай посох и шляпу – и женись на здоровье. Нет такого закона, чтоб колдуну жить холостяком, если он бросил колдовство. А иначе считается, что они женаты на своем ремесле.
– Да уж, быть ее мужем – работенка не из легких. – Бабаня скривила губы в кислой усмешке.
– Много нынче намариновала? – спросила маманя, по ассоциации со словом «уксус», только что пришедшим ей в голову.
– Весь лук мушка попортила.
– Жалко. Ты любишь лук.
– Даже мушкам нужно есть, – философски заметила бабаня. Она бросила сердитый взгляд на дверь. – «Славненько»!
– У нее в нужнике на крышке вязаный чехол, – сообщила маманя.
– Розовый?
– Да.
– Славненько.
– Она вообще ничего себе, – откликнулась маманя. – Вон в «Локте скрипача» трудится как пчелка. О ней хорошо говорят.
Бабаня фыркнула.
– А обо мне тоже хорошо говорят?
– Нет, Эсме, о тебе говорят тихо-тихо.
– И отлично. Видела ее шляпные булавки?
– Честно сказать, мне они кажутся… славненькими.
– Вот до чего докатились ведьмы. Сплошные побрякушки и никаких панталон.
Маманя, которая считала, что и то, и другое – дело вкуса, попробовала воздвигнуть на пути поднимающейся волны гнева гранитную стену.
– А ты бы гордилась тем, что они нипочем не хотят допускать тебя до Испытаний!
– Очень мило. Маманя вздохнула.
– Иногда и «милое» кое-чего стоит, Эсме.
– Может, я не всегда могу помочь, Гита, но я и вредить не стану. Мне незачем казаться лучше, чем я есть.
Маманя вздохнула. Истинная правда, бабаня была ведьмой старого закала. Она не делала людям добра, она поступала по справедливости. Но маманя знала, что людям не всегда по душе справедливость. Вот, например, давеча старый Поллитт свалился с лошади. Ему хотелось болеутоляющего, а нужны были несколько мгновений мучительной боли, пока бабаня вправляла вывих. Беда в том, что в памяти остается боль.
Она склонила голову набок. Бабаня по-прежнему притоптывала ногой.
– Ты никак что-то задумала, Эсме? Меня не проведешь. У тебя вид такой.
– Это какой же, будь любезна объяснить?
– Ты так смотрела, когда того душегуба нашли на дереве в чем мать родила –
– За его подвиги с ним и похлеще стоило обойтись.
– Да… а потом ты так глядела перед тем, как старого Свинли нашли в его же сарае – на нем живого места не было, и он нипочем не желал рассказывать, что стряслось.
– Ты про старого Свинли, который колотит жену? Или про старого Свинли, который теперь по гроб жизни не подымет руку на женщину? – полюбопытствовала бабаня, и ее губы сложились в некое подобие улыбки.
– А еще ты так смотрела, когда дом старого Мельсона завалило снегом – аккурат после того, как он обозвал тебя старой кошелкой и в каждой бочке затычкой… – напомнила маманя.
Бабаня замялась. Маманя ничуть не сомневалась, что все перечисленное имело под собой естественные причины, но полагала, что бабаня знает о ее подозрениях и что сейчас гордость в ее душе борется со скромностью…
– Все может быть, – уронила в пространство бабаня.
– Знаешь, кто так смотрит? Тот, с кого станется пойти на Испытания и… что-нибудь учинить… – решилась маманя. Под гневным взглядом ее подруги воздух так и зашипел.
– Ах вон что? Вот как ты обо мне думаешь? Говори да не заговаривайся!
– Летания считает, надо идти в ногу со временем…
– Да? Я и иду в ногу со временем. Мы должны идти в ногу со временем. Но кто сказал, что время нужно подпихивать? По-моему, тебе пора. Гита. Хочу побыть наедине со своими мыслями!
Мысли мамани, когда та с легким сердцем бежала домой, были о том, что бабаня Громс-Хмурри рекламы ведьмовству не сделает. Да, конечно, она, вне всяких сомнений, одна из лучших в своем ремесле. В определенных его областях – определенно. Но, глядя на бабаню, девчонка, едва вступающая в жизнь, непременно скажет себе: так вот что это такое. Пашешь как лошадь, во всем себе отказываешь – а что в награду за тяжкие труды и самоотречение?
Бабаню нельзя было упрекнуть в излишней любезности, зато гораздо чаще, чем симпатию, она вызывала уважение. Впрочем, люди привыкают с уважением относиться и к грозовым тучам. Грозовые тучи необходимы. Но не симпатичны.
Облачившись в три байковых ночных рубашки (заморозки уже нашпиговали осенний воздух ледяными иголочками), маманя Огг отправилась спать. И на душе у нее было тревожно.
Она понимала: объявлена война. Бабаня, если ее разозлить, была способна на жуткие вещи, и то, что кара падет на головы тех, кто ее в полной мере заслужил, не делало их менее жуткими. Маманя знала: Эсме замышляет нечто ужасное.
Сама она не любила побеждать. От привычки побеждать трудно избавиться. К тому же она создает опасную репутацию, которой тяжело соответствовать, и ты идешь по жизни с тяжелым сердцем, постоянно высматривая ту, у которой и помело лучше, и с лягушками она управляется быстрее.