Море для смелых
Шрифт:
— Она тебя обманывает!
Мать крикнула лживым голосом:
— Неправда!
А отец побледнел, встал, хотел что-то сказать и не смог: лишился от волнения голоса. Потом все узнал. Еще кто-то рассказал. Собрал чемоданчик — и на вокзал. Оставил записку. Мать прибежала на пять минут до отхода поезда. Виктор крался за ней в отдалении. Отец стоял на перроне, бледный, небритый, щеки втянуты, курил папиросу на папиросой. Мать, не стесняясь народа, кинулась к отцу, охватила его руками:
— Прости… Ваня, не могу без тебя…
«Не, могу!» — Шеремет, вспомнив эту сцену, жестоко усмехнулся. Сердце его тогда не выдержало, он подбежал к отцу. Отец, решившись на что-то, шепотом произнес:
— Будет, как скажет сын.
Паровоз дал свисток. Тонко зашипели тормоза. Мать метнулась к нему:
— Витенька!..
Глаза жалкие, умоляющие, волосы разметались, как у безумной. Что-то дрогнуло у него внутри.
— Не уезжай, папа…
Может быть, не надо было просить? Скорее всего не надо. Отец вскоре умер. А мать продолжала встречаться с тем… Дети не судьи родителям? Не судьи? А если подлость?..
Он скрипнул зубами, засвистел какую-то злую, отрывистую песенку.
Эти взрослые, по существу, обманщики, притворщики, считают, что мы ничего не видим, не понимаем. Тайно разрешают себе делать то, что громко, при молодых, называют бесчестным. Он дал себе слово делать все им наперекор, Грубить, хамить, никого не уважать.
Ушел из дому… Два года бродяжничал. Рыбачил в артели, был электромонтером, грузчиком. Хорошо, что в школе научили слесарить, сейчас пригодилось. У него предосудительные знакомства? Карманщик Хорек, распутная Зинка-Кармен, бандиты Валет, Ус… Ну и что же? Кому до этого дело? Сам себе выбирает дружков — «по Сеньке и шапка». Зато у них что на уме, то и на языке.
Он засвистел еще резче, еще ожесточеннее, свернул с дороги к «Шанхаю» — окраинному поселку, беспорядочно застроенному небольшими домишками.
Вымыв голову, Лешка распушила «по-русалочьи» волосы и ходила из комнаты в комнату, чему-то улыбаясь и придумывая себе занятия.
Она решила скроить юбку неимоверного клеша из синего в белый горошек ситца. Пятиморские модницы по примеру Москвы готовили в клубе «ситцевый бал». Юбка получилась такая, что даже, до отказа разведя руками, невозможно было бы растянуть ее во всю ширину.
Лешка кроила в столовой. Все здесь с детства знакомо ей и дорого. Над диваном с полкой, уставленной безделушками, — вышитый мамой портрет Горького, рядом фотография молодого моряка — двоюродного брата Лешки, погибшего в Отечественную войну на Малой земле. Над письменным столом отца — картина. За синей печкой крестьянской избы стоит юный партизан, сжав в руке красную гранату. В хату вошли фрицы… И надпись в правом углу картины: «Командиру партизанского отряда Алексею Павловичу Юрасову от учеников Пятиморской средней школы к сорокалетию Советской власти».
«Как бы папка отнесся, — неожиданно подумала Лешка, —
Она громко расхохоталась, и родители в соседней комнате удивленно переглянулись.
Нет, правда, Шеремет не такой уж плохой. Может, многое даже напускает на себя. Но почему он грубый, озлобленный? Есть у него мать, сестры? Как трудно он улыбнулся, будто первый раз в жизни… Может быть, он перенес много тяжелого…
Лешка оставила кройку, взобралась с ногами на подоконник и ?поджав колени к подбородку, задумалась.
На следующий день море было безмятежно-спокойным, блаженно потягивалось на припеке, вкрадчиво мурлыкало.
Перед заходом солнца Лешка решила поплыть к маяку. Он походил на белую, окруженную хороводом топольков башню с выступающими из стен полубаркасами. В нижней пристройке к маяку жил сторож Платоныч, очень любивший, когда Лешка приплывала к нему. Он старался угостить ее ухой, припахивающей дымком, развлекал немудрящими побасками.
Лешка спрятала платье в кустах, за плотиной, в полосатом купальнике бросилась в море.
Над шлюзами, казалось, пошел красный дождь, солнце исчезло, и темнота стала подниматься из моря. Лешка легла на спину.
Насмешницы звезды подмаргивали с высокого неба, сонливо дышало море.
Вдруг рядом раздался всплеск, и знакомый голос произнес:
— Леокадии Алексеевне бьем челом о воду!..
Откуда здесь Шеремет? Только его не хватало! Лешка хотела ответить поязвительнее, но сдержала себя.
— Как жизнь? — спросила она совершенно светским тоном, ни чуть не выказывая удивления, словно встретились они в городском парке.
— Развивается, — в тон ей ответил Шеремет. — Куда держим путь, если это не военная тайна?
— К маяку, — неохотно ответила Лешка и саженками устремилась к мысу.
— Поплыли! — сказал Шеремет, как будто у него спрашивали со гласил и он его дал.
Маяк притягивал зеленым зрачком.
Когда вылезли на берег и оглянулись на город, он показался Лешке яркой ниткой жемчуга, сложенной в несколько рядов. Она не удержалась и сказала об этом.
— А вон зарницы, — тихо ответил Шеремет, глядя на то вспыхивающие, то затухающие огни сварок.
На дальней барже залаял пес. На мгновение показалось — где то притаился хутор.
Сторож Платоныч, видно, уже спал, и Лешка даже обрадовалась этому.
Шеремет ей нравился все больше. При свете луны темные глава его стали огромными.
И он подумал, что бесстрашная девчонка, пожалуй, лучше других, хотя все они…
По-своему истолковав ее заинтересованный взгляд, распространяя и на нее свое полное пренебрежение к женщинам, только и думающим, как бы кого-нибудь «завлечь», Виктор взял ее руку выше кисти и притянул к себе.