Море Дирака

Емцев Михаил Тихонович

В то время как один Мильч ходил на работу, чинил приборы, собирал установки, расшифровывал диаграммы, сдавал экзамены в вечернем институте и в общем и целом был отличным парнем — своим в доску, простым, как говорится, нашим советским, второй… о второй! Мерзкий тип, гаденыш, слизняк сине-зеленого цвета, он дрожал, трясся, исходил пузырчатой слюной от сладострастия обогащения. И что самое странное, они не боролись. Сосуществовали. Как будто бы первый Мильч смирился с тем, что есть еще второй, и раз он существовал — значит, так и надо. Может быть, в момент этого отпочкования первый и сопротивлялся,

но совсем немного и только в самом начале. А потом даже стал извлекать выгоду из двойного существования.

О, какой он был добрый, благородный и отличный, этот первый Мильч! Он делал подарки друзьям, знакомым и незнакомым, выручал всех, кто б его ни попросил. Устраивал веселые пирушки, транжирил деньги направо и налево. Он сочинил незатейливую историйку о кладе монет времен Ивана Грозного, и всех это удовлетворило. Люди охотно верят невероятному. Ложь должна быть гигантски большой, тогда ей легче верят. Может быть, поэтому все еще сильны религиозные учения?

Одним словом, первый Мильч был хорош, а второй — плох, и все тут. Это ничего, но жили-то они по одному паспорту и в одной квартире, хоть раздельно, но все-таки вместе, абонируя для своей деятельности одно и то же тело. Из этого обстоятельства вытекали самые неожиданные последствия.

Мать Мильча (он заставил ее бросить работу — хватит: семь часов на ногах в душном цехе, да еще в ночную смену, и отпуск всего двенадцать дней) частенько говаривала:

— Не нравятся мне, Роби, эти твои новые друзья, ох, как не нравятся! Тусклые люди.

— Это не друзья, — отвечал Роберт.

Он лежал на огромной тахте, самой дорогой, какую можно было достать. На нем была шелковая с плетеными шнурками пижама и белоснежная сорочка.

— Это сотрудники, мама, — говорил Роберт, рассматривая потолок. Глаза темные и пустые, как окна сожженного дома, в них только второй, трясущийся, загребающий золотишко Мильч.

— Знаю я этих сотрудников. Подонки они, мой мальчик. Сдается мне, связался ты не с теми людьми. Ну скажи, откуда у тебя деньги? Ты лаборант, да еще учишься… Постой, только не надо мне об этом кладе. Стара я, чтоб сказки твои слушать.

— Ну, я уже говорил, мама, откуда они. Мы сейчас работаем по закрытой теме, за это отлично платят. Вот и все.

Мать поворачивается спиной к сыну. Она стоит у окна, за стеклом снег, люди, жизнь, работа, зарплата, уважение. Спокойно, крепко, надежно. А здесь эта невесть откуда свалившаяся роскошь, зыбкая и неустойчивая, как пьяная ночь.

— Ты никогда раньше не лгал матери, — глухо говорит она. — Значит, дело плохо. А зарплату твою я проверила в институте. Девяносто два рубля…

Мильч садится на тахту. Разговор этот ему неприятен.

— Ну, — говорит он, — те деньги выплачивает не наша бухгалтерия…

Мать отворачивается от окна, за которым снег, очень много снега и много, как снежинок, спешащих людей. Вдруг она подбегает к нему и хватает за плечи.

— Ты вор?! Ты ворюга?!

Мильч бледнеет страшно, будто кровь сразу оставляет его тело.

— Вор! Мой сын — вор! Господи… дожила я! Как мне трудно было с тобой, ты забыл? Но я всю себя угробила, чтобы ты человеком стал. Человеком! Отец бросил нас, ни за кого не пошла.

Думаешь, мало предложений было? Отбоя не было. Но я не хотела тебе отчима, я не хотела…

Она заплакала, жалко так кривя подбородок.

— Мама, я не вор!

Мильч потрясен, взволнован, и тот, второй, маленький слизнячок, казалось, исчез из его глаз, ушел навсегда. Глаза светлеют от боли и жалости.

— Мамочка, не вор я! Не думай так… Ну, я просто… я нашел клад, мама. Настоящий, большой клад. Я отдам его, отдам людям, правительству, народу — кому хочешь отдам!

Мильч замолкает. Когда он поднимает голову — это уже двойник.

— Но пусть сначала, — негромко говорит он, — пусть сначала я немного попользуюсь. Совсем немного. Ну хоть капельку. Мама, не смотри на меня так. Я тоже все помню. Всю твою жизнь помню. Твою красоту помню, мама. Ты же была красивая. Но что ты видела? Что? Чтобы дать мне образование, ты работала, работала, работала… Фуфайка — вот твое вечернее платье, сапоги и калоши — вот твои туфли-«гвоздики». Война. После войны… сама знаешь, что тут говорить! Ты хочешь сделать меня человеком, и я этого хочу. Я работаю и учусь, учусь, учусь… Три года еще учиться. А ты все стареешь, и время идет. А когда я свой долг тебе выплачу? Чем я выплачу тебе свой долг? Сейчас у меня девяносто, после института будет сто двадцать, этим, что ли, я обеспечу тебя? А ты все стареешь, и ночная смена, и ревматизм, и нет твоей красоты. Будто ты не жила вовсе, мама!

Возбуждение трясет Мильча. Расхаживая по комнате, он останавливается перед окном и протягивает руку туда, где снег и уже почти нет людей, а только машины, тяжелые и сонные.

— Я все им отдам! — кричит он. — Все! Но это же бездна. В ней любое богатство как иголка в стоге сена. Исчезнет — и нет его. А для меня, для нас это счастье. В конце концов я не о себе думаю! Кроме этого перстня, часов да мебели, у меня ничего нет. Я думаю о тебе, о Юрке, который живет на одну стипендию, о твоей тете Нате… Мама, понимаешь, я не могу ждать! Не могу ждать! Не могу!..

Мать пристально смотрит на сына. Она, наверное, почувствовала присутствие того второго, но не поняла, откуда и кто он.

— Это хорошо, что ты такой заботливый, но лучше бы без этого мне свои дни доживать. А что жизнь моя трудная, так она у миллионов наших женщин трудная. Но, заметь, честная. Такую мы выбрали. А красивой да бесчестной мы сами не захотели. Понял?

— Одно тебе скажу, мама, — устало говорит Роберт, — я не вор.

Он снова лег на тахту и отвернулся к стенке. Мать ушла. Но все же разговор растревожил его. Он вспомнил, что должен звонить Патлач, и решил уйти, не дожидаясь этого звонка.

Когда он выходил из дому, раздался телефонный звонок. Он хотел было не брать трубку и незаметно проскочить на улицу, но в этот миг на кухне задвигалась мать, и он подумал, что ей будет тяжело и неприятно разговаривать с кем-нибудь из его новых приятелей. Она может сказать все, что думает, тому же Патлачу… Он снял трубку. Хрипловатый голос в трубке заторопился, выплевывая слова. Это и впрямь был Патлач.

— Я ухожу, — сказал Мильч.

— Слушай, есть серьезный разговор. Причаливай к десяти на «корабль».