Морана

Кулаков Алексей Иванович

Побледнев, женщина виновато покосилась на девушку и вышла вслед за воспитательницей, неплотно закрыв дверь. Впрочем, чекист не поленился встать и притворить поплотнее.

— Ну что, Александра, ты уже девочка взрослая, и должна понимать, что для того, чтобы обеспечивать мир и покой всем гражданам нашей Родины… Э-э, ты что делаешь?!?

Вытянувшая откуда-то с подоконника большие «портновские» ножницы, и начавшая безжалостно резать ими свою толстенную, и что уж там говорить — красивую косу, лиловоглазая сиротка вежливо улыбнулась:

— Вы продолжайте, я слушаю.

Лезвия ножниц были наточены на совесть, но все равно едва слышно скрипели,

с натугой разрезая молочно-белый шелк волос.

— Не понял?

— Тц! Декорации я так готовлю, что тут непонятного.

— Какие декорации?

Укоротив наконец свою девичью косу-красу примерно до лопаток, девушка все с той же вежливой улыбкой положила перед собой инструмент с увесистым «хвостиком», и начала расплетать косо отрезанные пряди.

— Ну… Тут двумя словами не обойдешься. Хотя время вроде бы есть?.. Несколько дней назад, на аэродроме, вы тоже поначалу говорили о том, какая трудная у вас служба, и как важна любая помощь неравнодушных граждан… Гм, если сильно сократить и перейти сразу к сути ваших речей, то вербовали в личные агентессы. Или как это сейчас называется? Секретные сотрудницы?

Вытаращившись на спокойную сиротку, которая — по всему видно! Обещалась вырасти в редкостную красавицу и стервозину, капитан грозного наркомата озадаченно пробормотал:

— Что-то я такого не помню… В смысле, чтобы мы с тобой в авиашколе такие беседы вели.

— А как про товарища Калинина спрашивали? Вернее, про его порученца, который, оказывается, и не порученец был, и вообще оклеветал бедного председателя Верховного Совета СССР… Или про содержание моих разговоров с товарищем Пономаренко? Вы же меня на место его любовницы примеряете?

— Что?!?

Дернувшись на стуле, Зимянин побледнел. Затем попытался еще раз, и еще, покрывшись мелкой испариной — меж тем у Саши, расчесывающей пальцами свои локоны, цвет радужки на пару секунд сменился с лилового на ярко-фиолетовый.

— Теперь вспоминаешь?

Глядя прямо в чужие глаза, в которых бессильная злоба и бешенство сменились удивленным потрясением, Морозова отбросила назад свою радикально укоротившуюся гриву, глубоко вздохнула и тихо, но очень доверительно призналась:

— Вообще, я к государевым людям хорошо отношусь: работа у них собачья, а благодарности от людей… М-да. Да и в безвестности гибнут часто — ради того, чтобы остальные жили спокойно. Однако же ты мне как-то сразу не глянулся: не подскажешь, почему так?

— Ш-што ты с-со м-мной с-сделала, с-сука!!!

— Может, потому что ты уже при нашей первой встрече всю мою дальнейшую жизнь к своей пользе прикинул и расписал? Как уже не раз делал так же по отношению к другим? И следил потом за мной, словно за процентами по вкладу в сберкассе — как я расту, хорошею и набираюсь полезных умений. Ты бы и дальше ждал лет до шестнадцати-семнадцати, да начальство стало проявлять интерес… Особенно когда я с личными порученцами Цанавы на самбо познакомилась. Побоялся, что твой вклад сам начальник республиканского НКВД снимет, да?

Обойдя приставной стол, беляночка непринужденно уселась перед Зимяниным:

— Хочешь, покажу фокус? Смотри: здоровая кожа, чистое лицо.

Прижав ладошку к левой скуле, Александра поглядела одним глазом на тихо дергающегося капитана и изогнула краешек губ в жестокой улыбке:

— Когда ты появился на аэродроме, я немного огорчилась. Но потом, подумав, наоборот обрадовалась: ведь всяк может быть полезен, будучи правильно применен! У меня скоро Первенство Белоруссии по стрельбе, а участвовать

в нем не хочу — на прошлом Чемпионате себя проверила, и довольно. Зачем отнимать награды у тех, кто этого заслужил? Опять же, отношения с твоим наркоматом надо урегулировать к моей пользе, дело свое захотелось почитать, и еще кое-какие мелочи… Видишь, какой ты, оказывается, полезный? А теперь собственно сам фокус: смотри, нравится?

Нквдэшник даже дергаться перестал при виде наливающегося на нежном девичьем лице солидного синяка — словно кто-то со всего маха приложился к нему кулачищем. Привстав и полюбовавшись на себя в настенное зеркало, фокусница невесомо чиркнула краешком ноготка по нижней губе — и тут же наклонилась, чтобы капельки крови упали на платье.

— Ну что, декорации почти готовы, скоро уже и начнем. Последнее слово?

Утомившись от бесплодных попыток расшевелить онемевшее тело и глядя на беловолосую сиротку так, слово видел перед собой королевскую кобру, чекист почти спокойно прохрипел:

— И ш-што дальш-ш с-с мной?

— Дальше? У тебя случится маленький инсульт, но ты выживешь: Цанаве очень пригодиться козел опущения. Ну а если не повезет, то вскрытие подтвердит, что это не ты такой мудак по жизни был, а здоровье подвело.

Встав и подхватив его руку, она приложила ее к своей правой груди и нажала сверху своими пальчиками — но мимолетное удовольствие от упругой девичьей плоти быстро переросло в нарастающую боль, ибо давили ее пальцы так, будто были не из обычной плоти, а из живой стали.

— Вообще, с тобой удивительно легко говорить: в кои-то веки не надо думать над каждым словом — да и слушаешь просто замечательно… Наверное, это у тебя служебное?

Уронив безвольную конечность на колени ее владельца, блондиночка отошла и тряхнула ставшей вполовину короче, но все еще тяжелой молочно-белой гривой.

— Ну что, давай прощаться, Захар Валерьевич?

— Пш нх-с-су!!!

Через минуту, сидящие в приемной и томящиеся в тягостном ожидании Зося Брониславовна и Ида Марковна дернулись, услышав натуральный мужской рев:

— Я сказал: взяла перо и подписала! Сильно умная, пля?!?

Несколько минут были заполнены невнятным «бу-бу-бу», в котором узнавался капитанский голос, пока он опять не взревел раненым бегемотом:

— Молчать! Совсем страх потеряла!?! Я сказал, будешь сотрудничать, пля! Или я тебя в порошок сотру!!!

Воспитательница Шаркман уже сто раз пожалела, что решила остаться в приемной: она бы и сейчас с удовольствием исчезла, так ведь… Не отпускали? Что касается временно исполняющей должность директора, то товарищ Радецкая сидела не просто бледной, а в серую прозелень — и все чаще ее рука дергалась к телефонному аппарату. Знала бы кому и куда пожаловаться на буйного сотрудника НКВД, давно бы уже позвонила! Точку в мучительных колебаниях поставил бухающий треск, в котором обе женщины не сразу опознали выстрелы из пистолета: однако начиная с третьего по счету, пули стали дырявить филенки директорской двери, и это было… Это было страшно. Меж тем в кабинете что-то с грохотом и хряском упало, охнув и сдавленно выматерившись мужских голосом; треснул еще один выстрел, и наконец все затихло. Несколько минут, растянувшихся для оцепеневших-сжавшихся женщин чуть ли не в вечность, и из лохматящейся свежими дырками и щепой двери вышла взъерошенная Александра, в правой руке которой был зажат ствол «Тульского Токарева». Брякнув оружием о столешницу, девушка сняла трубку телефона и немного помедлив, набрала какой-то номер.