Моран дивий. Стезя

Осьмак Анна

Служитель богов даже бровью не повёл. Он стоял по-прежнему строгий и непоколебимый, как скала.

– Боги не оставили нас. Они нас направили. Во времена великих бедствий им приходится думать обо всём народе, о сохранении рода и крови. Приходится жертвовать частью, дабы сохранить целое. Разве ты осуждаешь отца, который не прислал тебе помощь? Ты ведь понимаешь, почему он это сделал?

– Ты забываешься, жрец!..

– Разве не было у тебя времени и возможности покинуть Зборуч? Почему ты остался его оборонять? Может, боги указали тебе этот путь?

– Радмир, - раздался голос Ванески. Жрец опустил пламенный

взор, которым прожигал князя, долу и медленно повернулся на зов.
– Ты же видишь, князь занят на подготовке обороны города. Он не может отвлекаться. Я проведу обряд. Распорядись.

Жрец чуть заметно кивнул и посмотрел вслед удаляющемуся князю, стремительное и легкое тело которого скоро должно стать изрубленным хладным трупом. Без чувств, без мыслей, без сомнений, без души. Старому жрецу было жаль этого так и не успевшего повзрослеть мальчишку...

* * *

Я проснулся уже давно. Лежал в постели, прислушиваясь к грохоту ветра, бьющегося о бетонные стены многоэтажки. От его порывов дребезжали стёкла. Жалобно стеная, он подхватывал дождевую воду, и яростно кидал её в окна пригоршнями гороха.

Комнату очень медленно заполнял тусклый серый рассвет. Ноябрьский. Как в моём сне.

Я тяжело спустил ноги на пол и закурил. Этот сон снился мне давно. В последнее время всё чаще. Обрывки, обрезки, фрагменты - из них я потом, почти бессознательно, складывал цельную картину, рассортировывал в хронологической последовательности. Панораму готовящегося штурма Зборуча я изучил во всех ракурсах, во всех подробностях. Словно сам стоял рядом с князем.

Вот уже четыре года подряд, по ночам я поднимался на осточертевшую мне привратную башню и наблюдал иногда новые, иногда повторяющиеся сцены, ракурсы, диалоги, мысли... В знакомый сюжет вклинивались видения детства Малица, или княжение Ванески в Себревеце, или сценки из жизни осаждаемого Зборуча, или подробная панорама его укреплений. Иногда я сидел в захороне вместе с диверсантами на шлюзах Иницы в ожидании сигнала для их открытия. Иногда вместе с Хранителем проходил в храм, внимая непонятным для меня речам и церемониям и осматривая ничего не говорящее мне убранство и изображения. Иногда выходил за ворота и бродил среди молчаливых, мрачных гучей, наблюдая их жутковатый быт и безуспешно стремясь отыскать предводителей огромного войска.

Эти странные сны были яркими, осязаемыми, живыми. С каждым годом они все плотнее вплетались в реальность, образуя с моей жизнью причудливую вязь. Где заканчивался сон и начиналась жизнь, какое чувство, какое ощущение принадлежит мне, а какое навеянным грёзам? Это неопределенность мучила меня, я ощущал себя потерявшимся между двумя мирами. Но и опасался эти миры соединить. Казалось, если я перестану пытаться их разграничить, то сам себе признаюсь - я свихнулся. Я всего лишь новый постоялец психиатрической клиники. Моя койка, где-то между "наполеоном" и словившим "белочку" дядькой, меня ждет. СтОит только по дороге на работу свернуть в сторону районной поликлиники.

Но я знал, что никогда этого не сделаю.

Меня пугал даже не столько факт моего возможного безумия, сколько вероятность, начав лечение, потерять шанс на развязку мучавшего меня столько лет сюжета. А самое главное - не узнать его значения. В развязке, наверняка, сюрприза нет. Я был уверен, впереди - страшная гибель

Зборуча, глядеть на которую, может, еще четыре года у меня не было особого стремления. Но значение... Не знаю, на что я надеялся. Может, рассчитывал, что в конце фильма режиссёр выведет некую мораль, которой я удовлетворюсь? Глупо... Но как узнать зачем мне послан этот сон? За что?

Этого я не знал. Зато знал, с чего начались эти сны. Знал, когда через мою жизнь был прочерчен рубеж, разделивший её на "до снов" и после. И, кстати, был человек, которому я мог задать эти вопросы. Правда, без права на ответ. Так что смысла в этом всё равно не было. Поэтому приходилось думать самому. И в поисках разгадки я всё чаще возвращался мыслями к событиям четырёхлетней давности.

* * *

С Тимофеем Бадариным мы вместе делили комнату в университетской общаге. Учились на разных факультетах, но это не помешало нам крепко сдружиться. И провести незабываемый первый студенческий год так, как и положено настоящим студентам: в угарном гудеже между сессиями и лихорадке экзаменов.

Тим мне нравился. Он был цельным и надежным мужиком (по-другому и не скажешь, хоть и было тому мужику всего восемнадцать) и обладал абсолютной сверхъестественной реакцией в непредвиденных ситуациях. До сих пор частенько вспонимаю, как ловко ему однажды удалось выдернуть из-под колес спортивного порше школьника и одновременно метнуть вслед пронёсшемуся по пешеходному переходу автомобилю бутылку лимонада, которую он держал так кстати в руке, облегчая с ее помощью утреннее похмелье. Никто из прохожих, мне кажется, не успел ни увидеть, ни понять что произошло - настолько внезапным и стремительным было действо. Услышали только звон разбитого стекла и завизжавшие тормоза нарушителя. Я был восхищен. Но тогда даже не задумался, что подобная реакция должна быть плодом целенаправленных тренировок. Просто случайность...

Тим имел крестьянское происхождение и обладал по-крестьянски же острым языком и убийственным сарказмом, с помощью которых был способен припечатать кого угодно, не прибегая к выяснениям отношений и мордобитию. Учился он легко и непринужденно, не прикладывая особых усилий. Также легко относился к жизни. Казалось, хотя он это особо не демонстрировал, что все проблемы, которые мучают людей, их устремления, их желания, все, что мы привыкли рассматривать в качестве жизненных целей - его не интересовало совершенно. Он ничего не планировал на будущее и ни к чему не стремился. Иногда казалось, что студенческая жизнь, учеба - это для него необходимая повинность, жизнь в заключении, которую он по возможности пытался сделать более или менее сносной.

Моя древняя животная сущность, спрятанная в человеке цивилизованном не так уж и глубоко, как нам зачастую кажется, признавала в Тиме вожака. Что и говорить, я проигрывал ему, как личности, по многим статьям, честно себе в этом признаваясь. И по-юношески ужасно гордился тем, что он считал меня своим другом.

Поэтому, когда на летних каникулах он предложил погостить мне в доме его родителей, я с удовольствием согласился.

Мог ли Тим предположить чем эти две недели обернуться для всей моей жизни? Знал ли он? Не думаю. Скорее он так же, как и я, ступил в то лето на предназначенную нам обоим дорогу с завязанными глазами...