Montpi
Шрифт:
В четыре часа все еще льет как из ведра. Когда водостоки переполняются дождевой водой, наружу выходят крысы и целыми стаями мчатся, спасаясь, в дома. В пригородах уже такое бывало. Против орды взбесившихся крыс поистине нет обороны. Обезумевшие твари с дикой скоростью пробиваются сквозь толстенные двери, нападают на людей и изгрызают их.
В моей комнате почти ничего не видно, так темно на дворе.
Я стою у окна и наблюдаю грозу. Бушует стихия, черные деревья в нашем дворе трещат и стонут.
Кровать вдруг странно
Неподалеку от ночного столика, рядом с дверью, горбится рослая крыса и следит за мной колючим взглядом.
Ужасно. Благоразумие хвалит Господа!
Я бью ногой по столу, чтобы испугать ее и успеть выскочить за дверь.
Она не двигается. Холодный пот прошибает меня.
Я медленно и осторожно вытягиваю руку, трубка на умывальнике расшатанная, я хватаю ее.
Надо как можно прицельнее нанести удар, это необычная крыса, она все еще не двигается. Готовая к прыжку, она сторожит мои самые осторожные движения. Я тоже жду.
Отчаянные, мучительные секунды.
Неожиданно вспыхивает голубая молния и освещает комнату.
Крыса перед моей постелью в тысячную долю секунды превращается в один из моих ботинков.
– О черт!
На ватных ногах я быстро покидаю комнату.
– О мсье, – неожиданно раздается женский голос. Кто-то обращается ко мне, стоя у перил. – Такая гроза! Вы тоже испугались?
– Ни капельки.
Она молода. Лицо ее в темноте трудно различить.
– Я так боюсь и не могу больше оставаться в комнате одна. В гостинице почти ни души. Ужасно. О!.. Один, два, три, четыре… в четырех километрах отсюда ударило. Разрешите посидеть у вас, пока не пройдет гроза.
– Прошу вас.
Она идет ко мне и при каждой вспышке отчаянно цепляется за меня.
– О Боже мой, Боже мой, лишь бы не конец света! Вы верите, что когда-нибудь это кончится?
Лицо у нее маловыразительное, волосы черные, глаза испуганно блестят. И поразительно большие уши. Когда она ко мне приникает, я случайно дотрагиваюсь до ее груди.
– О мсье, обнимите меня, когда опять ударит молния, иначе я упаду в обморок.
Итак, мы обнимаемся как одержимые при каждой молнии. Я целую щеки, она не противится. Я переключаюсь на ее рот, она немножко хнычет, но отдает его мне и целует меня тоже.
Буря улеглась так же неожиданно, как и началась. Небо прояснилось, гром теперь грохочет совсем глухо и где-то в стороне. Дождь тоже перестает.
Женщина с большими ушами вдруг приходит в себя. Она сверкает глазами, выражение на лице неузнаваемо меняется, она плотно сжимает губы и бьет меня по щеке.
– Наглец!
Выбегает из комнаты и захлопывает за собой дверь с такой силой, что свисающие лохмотья обоев на стене слегка дрожат.
Я в полной прострации смотрю ей вслед.
И все же я могу понять эту женщину. Эта пощечина предназначена не мне, а ей самой. Но так ей было легче и понятнее.
Уже
На улице Сен-Жакоб дождевая вода течет подобно горному ручью и с хлюпаньем исчезает в водостоках. С крыш на шею мне падают крупные капли. Дома выглядят как намокшие воробьи. Один из домовладельцев стоит в воротах и громко кричит толстяку с забавным черепом, вдыхающему озон перед своим магазинчиком и стряхивающему пепел со своей сигареты подагрическим указательным пальцем:
– On a recu quelque chose, hein? Ну что, досталось нам, не так ли?
– En effet! Разумеется!
В мерцающем асфальте отражаются огни дуговых фонарей. Торговцы антиквариатом на набережной Сены продают гравюры с видами старого Парижа, на которых курносые дамы в широких кринолинах, с осиными талиями, в шляпах `a la мельничное колесо грациозно приподнимают свои шлейфы, преследуемые господами в цилиндрах и с усами `a la кайзер Вильгельм. «Bon sang». «Хорошая кровь, черт возьми».
Едва Анн-Клер вышла из дверей бюро, снова пошел дождь. Люди вокруг засуетились, как застигнутые врасплох мыши.
Пока мы добежали до ближайших ворот, оба насквозь промокли. Здесь уже стояли многие, мужчины и женщины. Запах мокрой одежды смешивался с особым, своеобразным запахом, шедшим из глубины темного двора. Здесь огромный текстильный магазин, а они всегда пахнут странно и неопределенно.
«Дюпон и Ривуар. Оптовая торговля».
Сейчас как раз время, когда закрывают жалюзи. Дородный мсье равнодушно разрешает дождевой воде стекать со шляпы прямо на пышные усы. Даже на кончиках усов застряли капли.
– Salet'e de salet'e! Погода – сплошное свинство!
Из глубины двора выбегают в спешке чиновники, словно удирая от великой опасности. Так откровенно и проворно, я бы сказал, с таким обилием жизненного искусства мчаться после окончания рабочего дня могут только парижане. В Будапеште даже при пожаре не наблюдается такой лихорадочной потребности удирать.
– Tiens, il pleut! Смотри, дождь идет! Анн-Клер висит на моей руке.
– Monpti, здесь нельзя оставаться, мы простудимся. Побежим к метро.
– Дьявольская погодка. Кто-то кричит нам вслед:
– Смотрите, ребята, вы насквозь промокнете! Грустная пожилая женщина добавляет меланхолично:
– Им зонта не надо!
Когда мы уже подбегали к станции метро, дождь пошел еще пуще. Мы вымокли до нитки. Анн-Клер еле дышит.
– Monpti, знаешь что… поднимемся ко мне… у меня есть газовый радиатор… устроимся поуютнее…
– К тебе? – Я не верю своим ушам.
– Да, – шепчет она, – только сначала я поднимусь сама, ты подождешь десять минут и поднимешься следом… Чтоб не заметили, что мы вместе. V нас нельзя принимать гостей. Это не то, что у тебя. У хозяина девять детей, и он исповедуется каждую неделю.