Montpi

Васари Габор

Что на это сказать?

– Деньги для того только и существуют, – заявляет она поразительно мудро, – чтобы облегчить жизнь. Когда кто-то кого-то любит, то составляет с ним одно сердце и одну душу и считает все естественным. Есть грешная и есть святая любовь. В основе своей обе одинаковы, и только от обстоятельств зависит, станет ли любовь грехом или добродетелью. Ты не думаешь, что точно так же и с деньгами? Я не смогла бы любить тебя больше, чем теперь, если бы даже мы были женаты. Если ты именно в этом пункте, являющемся основой

совместной жизни, стал бы отделяться, не знаю, насколько большой была бы тогда твоя любовь.

– Где ты это вычитала?

– Нигде.

После небольшой паузы она тихо говорит:

– Это неправда. Я где-нибудь это вычитала. Я читала, что истинная любовь не знает никаких условностей и никакого ложного стыда, не страшится никакого закона и никакой силы. Любящие во всем хотят быть едины, даже в грехе. Любовь стоит выше всех сил.

– Прекрасно. Но если ты меня любишь и хочешь мне угодить, ты прежде всего должна думать, как думаю я. Если ты считаешь, что ты таким образом продаешь себя по частям, то я должен тебе признаться, что напоминаю себе сутенера, когда между нами возникает разговор о деньгах. Я здесь ни при чем. А теперь давай поговорим о чем-нибудь другом.

Она бросается поперек кровати и всхлипывает.

– А сейчас отчего ты плачешь?

– Я не знаю… Я боюсь, что я все испортила… Я прикуриваю сигарету.

– Скажи, кто была та женщина, о которой ты мне во время рождественской мессы сказала, что это твоя мать?

– Откуда я знаю?

– А мальчуган, о котором ты рассказала, что он твой крестник?

– Понятия не имею. Я его никогда раньше не видела.

– А печенье, которое ты на Рождество принесла… якобы твоя мать испекла?..

– Купила его.

– Тебе не стыдно тратить деньги на мужчину? – (Да, правильно, грог.)

Пауза.

– Но хоть родственники есть у тебя?

– Нет, никого.

– Друзья?

– Тоже нет.

– Твой жених?

– У меня его никогда не было.

– Письмо, которое ты однажды писала какому-то Жоржу?

– Это я так просто писала, несуществующему адресату. Вообще-то я писала его тебе.

– Зачем ты лгала?

– Чтобы ты меня любил.

– Когда я представляю себе, как последовательно ты играла роль осторожной девушки, у меня разум отказывается понимать что-либо. Я не мог тебя провожать, иначе бы нас увидели. А весь этот театр с улицей Пяти Алмазов. Ужасно. Я не сомневался ни минуты в твоей правоте. Это просто страшно, как ты умеешь лгать.

Она закрывает глаза и не произносит ни слова.

– Если у тебя нет родителей и вообще знакомых, то где же ты находилась, когда мы не были вместе? Все эти вечера, когда вы якобы принимали гостей?

Она молчит и не отвечает.

– Да говори же! Как ты проводила эти вечера? Тишина.

– Анн-Клер, будь искренна! Даже в Библии говорится…

– Не надо про Библию, я совсем не в том настроении.

– Ты осмеливаешься говорить о Боге в таком тоне?

– Такой

он меня создал.

– Я хочу знать правду. Где ты находилась все вечера, когда ты рассказывала, что должна быть с родителями?

Ответа нет.

– Ты все лжешь. Декарт говорил: cogito, ergo sum. Ты могла бы сказать о себе: я лгу, значит, я существую.

– У Декарта была совсем другая жизнь.

– Оставь Декарта, ответь на мой вопрос.

– Нет.

– Нет?

– Нет.

– Всего хорошего, любовь моя.

– Что случилось?

– Я вежливо прощаюсь с тобой, потому что ты уходишь. Поняла? Между нами все кончено.

– Боже мой… Боже мой… – говорит она. – Мы же только что помирились.

Она берется за пальто. Я мог бы убить ее.

– До свиданья.

Она тихо прикрывает дверь за собой.

Подлая душа. Завтра куплю себе револьвер. «Молодой венгр застрелил свою любовницу-француженку в отеле „Ривьера“ на улице Сен-Жакоб». По крайней мере в газетах я не буду выглядеть простофилей.

Минуту спустя в дверь стучат.

– Войдите! Анн-Клер.

– Это было твое последнее слово?

– Да, всего хорошего.

– О Боже мой, Боже мой, oh, ce n'est pas rigolo du tout. Но ведь это совсем не смешно.

Она ждет какое-то время, наконец говорит очень тихо:

– Я скажу тебе это.

– Ну, говори!

– Я стирала.

– Что?

– Свое белье; и кроме того, я варила, шила, гладила и готовила еду на завтра. Я зарабатываю всего два франка в час, а на это вряд ли проживешь. Дьявольски трудно. Ты подлая свинья. Зачем ты хотел это знать?

Теперь она смотрит на меня так, словно ненавидит меня.

– Мне не надо ничьей жалости. Даже от тебя. Стучат.

На пороге появляется Штефан Цинеге, Иштван.

– Здрастуте. У меня писмо милостивому гаспадину. Надо бы его когда-нибудь раз и навсегда вышвырнуть. Письмо опять написал мой друг. Он вернулся в Париж (вот непоседа, нигде не засиживается), его нашел Штефан Цинеге и хотел переночевать у него. (Этот крестьянин считает, что мы у себя в деревне.) Ему очень жаль, но он не может предоставить ему квартиру, даже на ночь, потому что он живет с одной женщиной и это никак не устраивает их обоих. Я же одинок и без проблем мог бы это устроить. Земляк спит на полу, даже может спать стоя или прислонившись к стене. В армии спал даже на марше – он совершенно не избалован.

Я уже прочитал письмо, но еще долго блуждал глазами по строчкам. Что мне делать? Просто ума не приложу. Осторожно кидаю взгляд на Штефана, он стоит передо мной с опущенной головой, комкая шляпу в узловатых, натруженных руках. Он ничего не говорит, он ждет. От меня зависит, придется ли ему всю ночь прогуливаться под открытым небом.

– Анн-Клер, извини, но сегодня я не смогу остаться с тобой.

– Я хотела тебе сказать, что мне нужно домой. До свиданья, – говорит она, обращаясь к Штефану Цинеге.