Montpi
Шрифт:
«Нет!» – отвечает она, почти крича, и фирменная доска над нами трещит так громко, что кажется, она вот-вот свалится на наши головы.
«Тогда исчезни навсегда с моих глаз, – говорю я, – ^ote-toi de mes yeux `a jamais. Vade in расе. Безнравственная душа!»
Я поворачиваюсь и иду домой. Сколько гордости еще во мне, черт возьми!
Вот так я хочу поступить.
А утром я тотчас ищу себе Новую.
На улице Сен-Жакоб перед моими ногами двигается что-то мягкое, странное.
– Что такое, черт побери?
В испуге и ярости я даю пинка
Черное Нечто летит по дуге и шлепается на мостовую. Крыса. Она упала на спину и сучит в воздухе ногами, как опрокинутый игрушечный автомобиль, чей завод еще не кончился. Она так забавно повизгивает от страха, наконец снова встает на лапы и, как снаряд, выстреленный из пушки, мчится прочь.
Я стою перед лавкой итальянских деликатесов.
Крыса… Да, крысой был Лео. В последнее время он становился все более ручным. Когда я давал ему кусок хлеба, он уже не отбегал прочь, а останавливался в нескольких метрах от меня и грыз добычу. Сегодня, кажется, он решился вовсе побороть свою пугливость, ожидая меня.
И тут я ему дал пинка… «Лео… О Лео!..»
Я стою и ищу его. Никогда в жизни я больше не увижу его. Я подорвал его доверие ко всему человечеству.
– Лео…
– Qu'est-ce que vous fichez-la? Что вы здесь делаете? Два ажана на велосипедах останавливаются около меня.
– Я иду домой…
– Eh bien… Так, и дальше?
– Eh bien… Bonsoir, Monsieur, 'dame!
Двадцать пятая глава
До полудня я изготовил новые рисунки и отнес их в редакцию «Альманаха», где недавно у меня купили так мною работ. Мне сказали, чтобы через три дня я пришел за ответом. То есть послезавтра. Если я разживусь деньгами, тотчас заплачу за квартиру (взнос на следующей неделе), до той поры буду поститься. В любом случае я заведу приличную молодую девушку, которая мне отдастся, не такую…
В середине дня неожиданно является Анн-Клер.
Так, сейчас с ней будет покончено.
– Servus, Monpti, я пришла, чтобы немного послушать музыку.
– Патефон не работает.
– О, уже сломался? Ты не можешь его починить?
– Я еще не пробовал.
– Ты знаешь, я так несчастна с тех пор, как ты купил мне шляпу.
– Каким образом?
– До этого все было хорошо и прекрасно, а теперь все изменилось. Что бы я ни сделала, ты все время будешь думать, что это оттого, что ты подарил мне шляпу. Как я могу, мол, тебя оттолкнуть, когда ты был со мной так мил. Меня эта шляпа совсем не радует, кроме того, она и не очень идет мне.
Да, шляпа… Я совсем забыл про нее. Ради шляпы мне не должна отдаваться ни одна женщина.
– Принеси вечером шляпу.
– Что ты с ней будешь делать?
– Мы уничтожим ее.
– Не лучше ли, если я снесу ее обратно в магазин?
– Нет, это не годится.
– Вот увидишь, разреши мне только сделать это.
– В общем, как хочешь.
– Я уже сдала ее. Ты не сердишься?
– И что ты купила взамен?
– Ничего. Мне вернули деньги, потому что я плакала.
Она может плакать даже по команде…
Она достает из сумочки деньги и кладет их на стол.
– Ничего себе. И что мне делать с этими деньгами?
– Не покупай мне ничего. Мы теперь будем так счастливы, как ты этого не понимаешь! Теперь я могу с чистым сердцем сказать тебе «нет».
Я не возражаю ни словом. Она еще радуется тому, что свое вечное «нет» смогла выстроить в систему. Ну, погоди!
Едва она ушла, я тотчас же написал ей открытку для пневматической почты в ее бюро. Всего несколько слов: я должен отъехать, бесполезно искать меня в гостинице, когда она будет читать эти строки, я уже буду сидеть в поезде.
С этим покончено.
А теперь я пойду и раздобуду себе другую. Самое лучшее средство против женщин – другая женщина. А женщин, слава Богу, пока достаточно.
Фонтан Медичи в Люксембургском саду – место встречи влюбленных. Все, кто срочно нуждается в дополнении, приходят сюда.
Да и те, кто уже нашел взаимопонимание, тоже встречаются здесь.
«Она» взволнованная сидит на скамейке, как задержавшийся в гнезде птенчик, ждущий маму-воробьиху и выглядывающий, не летит ли она наконец с червяком.
«Он» задерживается с появлением; умный юноша. Собственно, женщины предпочитают лишь тех мужчин, которые так же невежливы, непунктуальны и лживы, как и они сами. Короче, юнец появляется. Девица вскакивает с места и растопыривает руки уже издали. Она закрывает глаза и раскрывает рот, как голодная птичка.
Сидят здесь также и молодые дамы тонкого воспитания из хороших семей, которые имеют несчастье принадлежать к безупречному общественному классу и вынуждены приходить сюда, чтобы с замирающим сердцем насладиться блаженством мужского петушиного красноречия и парковых знакомств.
И застарелые барышни сюда идут, чтобы предаваться воспоминаниям и с помощью наглядных примеров улетать в прошлое. Они как маленькие голубки с лицами коршунов, ртами как лезвия ножей с неприятной оправой. Они лелеют воспоминания и улыбаются своему стареющему облику, колышущемуся в воде. Перекормленные золотые рыбки равнодушно проплывают в зеленоватой воде, избегая столкновения с кусками хлеба, которые бросают им в изобилии. При этом мне приходит в голову, что холодные, с рыбьей кровью дамы тоже приходят сюда, чтобы насладиться повторяемым отказом.
Не будем в одну кучу валить и холодных, и высоконравственных женщин. Холодная женщина любит втайне. (Только холодные женщины способны на большие скандалы, нервные приступы и на самоубийство, когда сомневаются в их чувствах.)
Строго говоря, холодная женщина не может жить без любви, но она устраивает это дело совершенно холодно, ей так надо. «Будь любезен! Ты же портишь мне прическу!»
Холодная женщина не закрывает глаза, когда ее целуют, и не теряет дыхания после поцелуя, а только поправляет прическу или говорит: «Я только что заметила небольшой угорь на твоем лбу, позволь, я его выдавлю».