Монстры
Шрифт:
Они спустились на первый этаж. Сатоши казалось, будто его тянут за пенис сквозь потолок лифта обратно в кафе "Бесконечность", в задние комнаты над кафе. Она была там. Она была там, и она ждала, его богиня голубого снега.
— Смотрите, вот оно! — воскликнула Бакнер-сан и помахала рукой.
Машина мгновенно остановилась. Сатоши бывал в Нью-Йорке много раз, но теперь, вероятно, ему больше не видеть этого шумного суетного города.
— Большое спасибо, — сказала Бакнер-сан, забираясь в такси. Сатоши улыбнулся и назвал водителю по-японски точный адрес ее отеля. — Было очень приятно с вами пообщаться. Мне действительно жаль, что приходится так
— О, это вы меня простите, — ответил Сатоши. Его английский начал ухудшаться. — Это был пустяк.
Он решил заказать в кафе "Хард-рок" несколько футболок, чтобы их прислали в ее отель. Разных размеров и двух цветов на выбор, черный или белый. Но не так много, чтобы поразить ее. Просто произвести впечатление и, возможно (если вообще возможно чем-то пронять эту бойкую американскую даму), заставить ее почувствовать себя обязанной ему, а следовательно, и "Ni-Koku-Sangyo".
— Чао! — весело прокричала она, и такси унесло ее прочь, затерявшись среди машин и зданий Роппонги.
Сатоши покачнулся, вытирая лоб, и метнулся обратно к лифту. В кабине никого не оказалось. Он привалился к стенке и на секунду прикрыл глаза, потом отыскал кнопки и нажал одну, но не на третий, а на четвертый этаж кафе "Бесконечность", где его ждала она.
Он открыл двери и увидел ее такой, какой она часто перед ним являлась: Цукиносюке, кабуки-мастер, в кимоно, белом как снег, голубом как лед, с золотистыми цаплями, чьи вышитые крылья были длинными, до пола, рукавами потрясающего одеяния. Она медленно кружилась с белым как мел лицом, словно в гриме кабуки, ее черные глаза влажно поблескивали. Волосы были собраны в длинный хвост, который облаком спускался до бедер. Рот — крошечное красное пламя. В руках она держала два белых веера, которыми помахивала, как птица крыльями. Комната была типично японской — просторной, красивой, естественной: сёдзи [21] из рисовой бумаги, татами [22] на полу. Она стояла спиной к окну в обрамлении двух ирисов, нарисованных чернилами. Незашторенные окна не скрывали черноту ночи.
21
Сёдзи — раздвижные перегородки. Состоят из деревянной рамы, в нижней части сплошной, в верхней — разделенной на ячейки, обтянутые бумагой.
22
Татами — циновки из рисовой соломы.
— Добрый вечер, — сказал Сатоши и замер дверь.
Она молча смотрела на него. Она вообще редко говорила. Стояла и медленно помахивала веерами, словно раздувала пламя в его крови.
Он снял обувь, одежду и подошел к ней. Она провела по нему своими веерами. Он открыл рот, а она сложила щелчком один веер и протянула ему. Он зажал его зубами. Она вытянула из рукава кимоно два белых шелковых шарфа, обошла его сзади и, привязав концы шарфов к вееру, завела их за спину и снова завязала на затылке, так что он уже не мог выплюнуть веер, который заткнул ему рот вместо кляпа. Глаза его слезились, словно от дыма. Тело трепетало.
Разрез по ягодицам. Он чуть не достиг оргазма.
Разрез по нижней части тестикул. На кончике пениса выступила бусинка семени, он застонал.
Кровь сочилась по капле.
Лаская его холодными пальцами с длинными ногтями, она сделала разрез на шее.
Она
Еще одна секунда — и было бы поздно, но они все-таки успели, упали на матрас, который, как только они его коснулись, превратился в снежное поле с пробившимися сквозь снег крошечными бутонами ириса. В лунном свете ее длинные черные волосы колыхались, словно волны. Она рывком развела ноги, и Сатоши погрузился в ледяную пучину. От его пениса поднимался пар, даже не пар, а весенний туман.
Он любил ее, и он наполнял ее, слыша, как из ее груди вырывается хриплый стоп. На вершине наслаждения, которого достигла и она, он достал из-под матраса кол и вдавил его между ее грудей так, что капельки крови вскипели вокруг острия. Взгляд ее обезумел от удовольствия и страха, она запрокинула голову и забилась в конвульсиях. Он надавил на кол сильнее, пронзив ее кожу. Она задохнулась и протянула руки, чтобы остановить его.
Он поймал одну руку и набросил на белое холодное запястье черный бархатный шнур. Потом продел шнур через кольцо на стене и затянул. То же самое проделал с другой рукой. Она не могла пошевельнуться и всхлипнула разок. Он прочел в ее глазах немой вопрос: "Сегодня?"
Он смотрел поверх ее волос, которые колыхались как волны и вызвали у него видения. Призраки. Потом он поднялся и подошел к телефону рядом с альковом, в котором молился своим предкам. В черной вазе стояли не ирисы — хризантемы. О стену мягко билась лента с изображением цапли.
Он вынул изо рта кляп, позвонил в "Хард-рок-кафе" и заказал футболки, сообщив им номер своей корпоративной карточки Visa. Назвал адрес отеля Бакнер-сан.
Для японца каждое действие существует само по себе и приносит удовлетворение. Он был хорошим работником "Nippon Kokusai Sangyo". Он был хорошим представителем этой компании. Он был хорошим человеком.
Теперь он будет хорошим вампиром.
— Сатоши, — прошептала она, и сердце у него сжалось, как перед приступом.
Он молча вернулся к ней. Она по-прежнему была связана и извивалась. Открыв рот, она поманила его к себе. Он накрыл ее своим телом, зажмурился и приготовился.
Огонь, огонь и боль; кровь утекала из его вен и артерий, оставляя следы ожогов. Он увидел ее белое лицо под собой, когда вновь обрел силу и овладел ею, а она все пила и пила кровь. Он не боялся и в то же время испытывал ужас.
А потом это случилось. Он сразу все понял, хотя она никогда ему не рассказывала, как это будет. Душа его поднялась в небо, как пар, и смешалась со звездами над кафе "Бесконечность". У него было ощущение, будто она рядом; они вместе парили по изумительному ночному токийскому небу, как крылья цапли, сквозь огни и облака, сквозь лунный свет и весенний дождь, падавший на зонтики и поднятые к небу лица.
Потом он оказался в саду на крыше отеля "Нью Отани", где остановилась Бакнер-сан.
Проник к ней в номер через окно. Она пошевелилась и застонала. Расслабленная после ванны, с ароматной кожей, обжигающей его ледяные пальцы. Она спала обнаженной. Сатоши скользнул по ее пылающей груди и развел ее пылающие ноги. Она слабо запротестовала — то ли во сне, то ли в смиренной покорности. Он склонился над ней. Он был очень холоден, а она такая горячая, что могла бы растопить металл. Там, где он ее касался, поднимался пар. И дым.