Монстр в ее постели
Шрифт:
– Дарья Сергеевна начала воевать, – хмыкаю я.
Меня не обломает сходить и взять все, что нужно, раз она хочет играть в эти игры.
На пороге комнаты я останавливаюсь, не в силах заставить себя войти внутрь. Вот эта комната и впрямь не изменилась. Те же обои в тонкую перламутровую полоску, металлическая кровать с изрисованным маркером изголовьем. Старенький стол, я готов поклясться, в нем все так же заедает верхний ящик. Разве что стул здесь новый, безликая хрень из икеи, но все остальное… люстра, шкаф, зеркало со сколотым краешком. Кажется, словно
Где маленький мальчик сидит на пороге деревенского дома и от души тискает здоровенную собаку, размером больше него самого. А рядом, на покосившейся скамейке, на него с улыбкой смотрит отец.
Я прожил в этой комнате целых восемнадцать лет. Восемнадцать лет счастливого детства и юности. Потом менял гостиницы, апартаменты, дома, города и страны, но того ощущения уюта, особого умиротворения, возникавшего в часы заката, когда небольшая комната наполнялась ярко-оранжевым солнечным светом, я не испытывал никогда.
На моей кровати теперь лежит светловолосая девчонка. Она такая худая, что помещается на небольшом матрасе вместе с ребенком. Мальчишка крепко спит, а девка морщится и ворочается. Наконец она устраивается поудобнее, прижимая к себе мальчика, поправляет ему одеяло и будто бы замечает меня в дверях.
Уже не хочется никакой яичницы.
Я быстро ухожу, чувствуя новую волну злости и ненависти. На этот раз за то, что у этих двоих есть семья. А у меня ее не осталось.
Удается поспать всего несколько часов, но и они больше напоминают дремоту. Сон поверхностный и беспокойный. Хотя сейчас, впервые за много лет, мне не о чем волноваться. Я точно знаю, что буду делать, чего хочу и к чему все должно прийти. У меня нет никого, о ком можно переживать и ничего, за что стоит держаться. Это ли не лучшие условия для постройки идеального будущего?
Я бы солгал, если бы сказал, что хочу отомстить любой ценой. Что готов расстаться с жизнью, свободой, лишь бы отплатить бывшей и брату той же монетой. Нет, я собираюсь отомстить со вкусом, по возможности избежав для себя последствий. Я не просто уничтожу стерву и отморозка, по величайшей вселенской ошибке состоящего со мной в родстве, но еще и верну все, что потерял. И буду наслаждаться их агонией.
Когда за окном начинает брезжить рассвет, я понимаю, что вряд ли уже усну. Надо что-то съесть, но продуктов у Богдановой нет. Придется дождаться открытия хоть какой-нибудь столовки. Ну а пока можно сделать кофе, который почему-то блондиночка не утащила в свою комнату.
В нижнем ящике находится турка, и через некоторое время кухня наполняется ароматом бодрящего кофе. День обещает быть долгим и тяжелым. Я не собираюсь ждать послезавтра, я более чем уверен, что вещи отца уже готовы. А Лена вовсе не на отдыхе, а судорожно ищет гостиницу на пару ночей, лишь бы не встречаться со мной. Ей это все равно не поможет, но любая рыба дрыгается перед тем, как ей отчекрыжат жабры.
Жаль, что нет ноута или смартфона, не мешало бы выйти в сеть и заказать пожрать. И у Богдановой нигде
Сигарет нет, а сидеть наедине с самим собой тошно. Я вспоминаю, что в комнате был книжный шкаф, и, пожалуй, что-то унылое отлично подойдет сегодняшнему утру. Может, удастся немного поспать. Или хотя бы скоротать время до девяти, когда откроются магазины.
Когда я подхожу к шкафу, настроение становится еще поганее: все книги отца на месте. Квартиру продали не только с мебелью, но и с ненужным хламом, а эта малолетняя мамаша даже не подумала его разобрать.
– Да идите вы… – сквозь зубы цежу я, даже не притрагиваясь к шкафу.
Меньше всего хочется вспоминать, как ребенком я часами рассматривал корешки, придумывая замысловатым названиям собственные сюжеты. Отец смеялся, я обижался, и тогда он говорил «вот прочитаешь – тоже посмеешься».
Я так и не прочитал. Почти ничего из библиотеки родителей.
Вернувшись на кухню, я цепенею в дверном проеме.
Мелкий, едва-едва доставая до столешницы гарнитура, тянет свою тощую ручонку к турке, рискуя опрокинуть на себя кипяток.
– Ты охренел? – мрачно интересуюсь я.
Ребенок отскакивает от плиты и смотрит на него круглыми от страха глазами.
– Че надо?
– Извините. Я хотел взять турку. Можно?
– Нахер тебе турка в шесть утра?
– Кофе сварить. Нам скоро вставать в школу.
– В школу? – удивленно хмыкаю. – Какой-то ты мелкий для школы.
– Мне уже семь!
Семь… интересно, эта дура родила его в четырнадцать или у них это семейное: выглядеть младше своих лет?
– И чего ты собирался делать с туркой? Скажешь, кофе варить?
– Варить, – кивает пацан.
– А мамашка у тебя совсем безрукая? Сама себе не сварит?
– Она не умеет. Говорит, у нее не получается.
– Понятно.
– А вы кто?
– Я? Преступник.
– Настоящий?
– Конечно. Видел, вчера мент приходил? Это ко мне. Я даже в тюрьме сидел.
– Чем докажете?!
И почему я до сих пор с ним говорю? Взять за ухо, отвести к мамашке и пригрозить, что если еще раз ее щенок полезет, то откручу ему голову!
– Да ничем. В тюрьме фотки не делают.
– Татуировки покажите! Я в кино видел, в тюрьме у всех татуировки!
– А у меня нет.
– Как это?
– Вот так. Я один сидел. Некому было делать.
Мальчишка хмурится, обдумывая мои слова и, кажется, так для себя и не определяется, верить новому знакомому или нет. Зато с важным видом протягивает маленькую ладошку.
– Иван.
Я хмыкаю.
– А мать не заругает?
– Она спит!
– Аргументный аргумент. Окей, Вадим.
– А вы голодный?
– Есть такое.