Молоко волчицы
Шрифт:
Чуть шапочки видно.
Они едут-поглядают,
Тяжело вздыхают:
Осталися наши жены,
Жены молодые...
По примеру старых станичных поэтов закончим нашу хронику стихотворно.
* * *
. . . Ave Mare!
Morituri te salutant!*
Берега в туманной хмари,
Где рыбацкий невод спутан.
Сколько лет уже я не был
Здесь, где смутно стонут волны
И хотят обняться с небом
В гневе грома, в яри молний.
Сколько
Я ворочал перья-весла,
Чтоб доплыть к великой вере
В человеческие весны.
Парус мой, крылом рисуя
По закату, сникнет вскоре.
И с собою унесу я
Синий рокот песен моря.
Но средь зыбей слов - вот горе
Мели мертвого покоя!
И с тобой хочу я, море,
С валом чокнуться строкою
На прощанье.
Есть он где-то,
Бивнем выгнувшийся риф мой.
Может, рядом ждет поэта...
Так звени ж последней рифмой!
Погибла юность достославно,
Чудес владычица и мать!
Ах, если б мое ее стремглавный
Бег бешеных коней догнать!**
Те дни, когда, пробив плотины,
Спустился в пропасть ада я.
Душа, как лампа Аладдина,
Горя над мраком забытья,
Открыла строчек клад безбрежный
В глубоких тайниках людских.
И я гранильщиком прилежным
Низал те строки в стройный стих.
Когда моряк в сверканье молний
Почует течь и смерти быль,
Бросает он с надеждой в волны
С запиской винную бутыль.
И так же я, считая сроки,
Ветрами мира опален,
Теперь вверяю эти строки
Морям времен. . . . . . . . .
Мне стоила седых волос
Э н ц и к л о п е д и я К о л е с.
Курил и я свои сигары,
Сжигая аромат годов,
И жду награды или кары
Я получить сполна готов.
Сигары дороги вдвойне:
В их бальзамическом огне
Испепелился сонм флотилий
Моей любви - мой свет в окне.
Но я согласен, чтобы мне
Бумагу только оплатили
Ars longa - vita brevis est***.
Когда на Площади Цветов
Сожгли Бруно, частицу пепла
Унес с собой я в даль годов
И сердце наново окрепло.
Почтенным метром я в Сорбонне
Публичных диспутов не вел
Швырял я золотые боны
На приисках, трудясь, как вол.
Я сеял хлеб. Ковал металл.
Портовый грузчик в звонком мире,
Не стал лжецом. Ханжой не стал.
Я только стал в плечах пошире.
Мне брезжит истина: сгори,
Но чтобы стать огнем зари.
Колеса сделаны. Пора
Сменить железо топора,
Стихом-лучом продеть насквозь
В
Авось
К коллегам вымчу на Олимп,
Рога пристроив или нимб.
Мы на своем несем горбу
Миллиарднотонную планету.
И эту старую А р б у
Теперь мы сделаем ракетой.
Я буду вечно мчаться в ней,
Где кони дней не мнут степей,
Где не цветет голубизна,
Даль беспощадна и ясна,
Там льется миллионы лет
Холодный бестелесный свет.
И жадно трав я пью настой,
Мне ландыши кричат: постой,
Побудь еще, не уходи
С земного золотого поля!
Пусть все свершится впереди,
А нынче - хлеб, табак и воля!
Не уходи...
Живи... Постой...
И насладись тем до отказа,
Что глаз твой теплый и простой
Светлее бронзового глаза.
Не посылал я под девизом
Проектов Пантеона - нет.
Не сопричислен я к подлизам,
Что подпирали монумент
Многоступенчатой халтуры.
Я жил, как облака и туры.
Любовь пытался в стих отлить,
И тут, как ни пиши с натуры,
Любовь я должен п о л ю б и т ь,
Чтоб о любви слагались суры.
До дней неповторимых дожил,
Открыл в неведомое дверь,
Но абстрагироваться должен
Я, как в грамматике, теперь.
Я жил, как все, и пил, и ел,
Писал нередко до рассвета,
Бродил в горах...
А сколько дел
Несовершённых у поэта!
Все испытать! Повсюду быть
На шахте, в башне, у причала...
Хотел бы я про все забыть
И жизнь свою начать сначала.
Из груды старых заготовок
Лимонный отжимая сок,
Я с грустью вижу, чистя слово,
Как ясен был я и высок.
Поэтом я считаюсь ныне,
Но только знаю я один:
Давно идет в моей пустыне
Цепь прозаических годин.
Чтоб ощутить поэта счастье,
Как в детстве зимнею порой,
Готов я сгинуть в первой части
И возродиться во второй
Совсем другим, в огромной гуще
Людской...
Диктует бытие:
Преображение мое
Преображенье всех живущих.
Что волчьей шкурою одето,
Развеется, уйдет как дым.
. . . . . . . . . . . . .
Я снова стану молодым,
И, может, стану вновь поэтом
Вернется свет воображенья,
Увижу новых далей синь...
Но есть момент в п р е о б р а ж е н ь е:
Сперва умри, стань пеплом, сгинь.
Овчинно мягких туч свинец
Окутал март. Крестьяне станы