Молох морали
Шрифт:
Разговор с Еленой подлинно заинтересовал Дибича. Он понял, что княгиня Белецкая явно знает о смерти матери Нальянова куда больше Ростоцкого. Надежда Белецкая и Лилия Нальянова, видимо, были подругами. Оказывается, там всё же произошло нечто примечательное. Что именно? Белецкая обвинила Юлиана в смерти матери, однако Ростоцкий сказал, что она всего лишь "по ошибке не ту микстуру выпила". Но глупо интересоваться этим у княгини. Надо поднять связи отца и людей, помнящих события пятнадцатилетней давности. И могила... эта странная могила...
Дибич не сразу осознал, почему его так волнует услышанное от Елены. Потом осмыслил. Сейчас как никогда ему
Мысль пришла неожиданно: конечно же, надобно расспросить графиню Клеймихель, которая приходилась ему родней по отцу. Андрей Данилович рассудил здраво: если Надежда Белецкая знает нечто, не делающее чести Юлиану Нальянову - едва ли она единственная, кто это знает. Свидетелями событий пятнадцатилетней давности могли быть многие, а значит, нужно у стариков и поинтересоваться. Старуха Клейнмихель вполне могла бы просветить его.
Андрей Данилович заехал к себе переменить платье, а около семи уже стоял на пороге особняка Клеймихелей.
Если Екатерина Фёдоровна и была удивлена визитом, то не настолько, чтобы выказать своё удивление. Зная резкий и откровенный характер старой графини, её иступлённую веру и уединённый образ жизни, Дибич заранее решил не искать обходных путей и уловок, а спросить напрямик, и выбранная им тактика оказалась правильной.
Он коротко рассказал о своём знакомстве с Нальяновым, откровенно признался, что этот человек, несмотря на то, что весьма заинтересовал его, временами пугает. Сам он слышал печальную историю смерти его матери, но не знает подробностей. В чём они заключаются? Отчего умерла Лилия Нальянова?
Старая графиня смерила внучатого племянника долгим мрачным взглядом, но не стала ни лукавить, ни делать вид, что не понимает, о чем речь.
– Умирающий в юности обычно гибнет по грехам своим да по глупости. Тут всё и совпало. Дармиловский род захудалый был, да Лилька уродилась редкой красавицей. Брак с Нальяновым выгоден был - Дармилов-то за ней дать ничего не мог. Тут бы ей оценить Божью милость, да каждый день Бога благодарить. Так нет же. Сыновей она ему двоих родила, а потом во все тяжкие пустилась. Но поначалу всё тихо было, дети малые, а Витольд целыми днями на службе. Она то с одним гувернёром валандалась, то с другим, но осторожничала. Потом дети подросли, старший-то особо понятливый был, да и Лидка Чалокаева тоже пронюхала про всё: она всегда своих людей в доме братца держала. Умная баба. Ей Акулька-то, горничная Лильки, про всё и донесла. Дальше не знает никто, как всё произошло, только уехала Лилька в их летнюю резиденцию, на головные боли пожаловавшись, мол, отдохнуть хочет. Остальные должны были в воскресенье приехать, да вот беда, Нальянов раньше освободился. Приехали они - Нальянов со старшим сыном да Лидка Чалокаева - в субботу на повечерии, ну... Лильку под конюхом и нашли. В Розовой спальне, аккурат на первом этаже во внутреннем дворе, там окно французское, и всё розами обвитое.
Дибич слушал, не пропуская ни одного слова, как оглушённый. Старуха несколько минут молчала, но Дибич не решался заговорить. Графиня вздохнула.
– Натурально, скандал в благородном семействе. И тут... Витольд расплакался, любил он Лильку-то, а Лидка истерику закатила, требовала выгнать прелюбодейку в шею, да на развод подать, конюх, натурально, удрал, Лилька на золовку завизжала. Тут-то Юлиашка Нальянов тихо вышел, никто и не заметил, а через четверть часа вернулся. Скандал не утихал, Лидка с Лилькой переругивались, а тут Юлиашка-то зубки и показал. Бутыль на стол поставил и
– Даже Чалокаева в ужасе умолкла. Витольд вздрогнул: "Это же твоя мать", - говорит. Так этот... подумать только. "Мать, - отвечает, - это жена отца, а жена конюха мне матерью быть не может. Я - сын дворянина".
– Господи...
– Дурная история, что и говорить, - кивнула графиня.
– Лилька завыла, пыталась сыну в ноги кинуться, но тот отца поднял и вышел с ним. Чалокаева пометалась по комнате, да за ними выскочила. Лидка, что тут говорить, детей-то своих отродясь не имела и выгнать Лильку мечтала, интригу для того и плела, спала и видела, Юльку да Валье к рукам прибрать, о разводе брата грезила, но тут и она струхнула.
– И что Дармилова?
– не замечая, что пальцы его почти не гнутся, а зубы выбивают чечётку, в ужасе спросил Дибич.
– Она за ними в Питер кинулась, думала, с сыном договорится, но какое там... Лакей от порога ей отворот поворот дал. "Принимать не велено никогда-с" Ну, в итоге, в понедельник её на даче и нашли. Сонного этого зелья выпила она, видать, с избытком. Так даже на похоронах, - старуха вздохнула, - Валье и Витольд плакали оба, даже у Лидки нос покраснел, а этот - слезинки не проронил. Бледный стоял, как мертвец, только глаза светились гнилушками болотными.
– Да, милосердие там не ночевало, - выдохнул Дибич, теперь ощутив, как в жарко натопленной комнате у него замёрзли пальцы. Это человек и Ставрогину сто очков вперёд давал.
– С чего он так - Бог ведает, - пожала плечами старая графиня.
– С детства Юлька, говорят, кошек бродячих в дом притаскивал, жалостливый был. А тут вырос - палач палачом. Как можно так? Я Лилию не оправдываю. Нет такому оправдания. Но не сыну же судить. Мать же всё-таки.
– А что потом?
– А что потом?
– пожала плечами графиня.
– Ничего. Чалокаева на племянников лапу наложила. Юльку-то особенно всегда жаловала, просто души в нём не чаяла. Да только есть ли там душа-то?
– А Валериан?
– Младший тоже в этой семейке какой-то неладный. С головой-то у него всё в порядке, - уточнила старуха.
– Сын Заславского, который с ним в этом, как его, Оксфорде, учился, рассказывал, что Валериан лучший на курсе был. Да только глаза-то у него мёртвые. Совсем мёртвые.
Дибич едва не забыл поблагодарить родственницу за рассказ. Его шатало, ноги дрожали, и земля, казалось, проваливалась под ними. С трудом спустившись по парадной лестнице и добредя до угла, он без сил плюхнулся на скамью в скверике и попытался умерить дрожь, которая сотрясала всё тело.
Андрею Даниловичу, что и говорить, удалось получить всё интересующие его сведения, но вот беда, они вовсе не дали ему оружия против Нальянова, а, скорее, откровенно напугали, наполнив душу почти мистическим ужасом. "Холодный идол морали..." Да уж, Молох.
Поступок молодого Юлиана был страшным, откровенно нехристианским в своем нежелании простить ту, кого простил Христос. Но тут ужас безжалостного деяния усугублялся стократно: он осудил и убил не просто прелюбодейку, но родную мать. Мораль моралью, однако подобная жестокость выходила за границы любой морали. Но почему? Принял близко к сердцу унижение и боль отца? Тот ему был ближе и дороже? Но если и так, поступок мальчугана все равно был запредельным в своей безжалостности. "Розы", всплыло вдруг в памяти Дибича, "розовая спальня..." "Ненавижу конюхов и запах роз".