Молодой человек
Шрифт:
Я прощался с рекой, с паромом, с лодками и одинокими мальчишками, сидящими с удочками на камнях. Впервые я подумал, что они будут так же сидеть и завтра и послезавтра. И стало грустно.
Я долго глядел на белевшие в куще дерев колокольни Заречья, на облака, мягкие и пушистые, тоже казавшиеся родными и такими знакомыми и постоянными.
А там, вдали, был парк; я попрощался и с дальним старым парком, с его аллеями и прудами, с его зеленой сумеречной тишиной.
Удивительно, но эту родную, блестящую под солнцем реку, каждый изгиб которой известен, и понятен,
Эти белые хатки в глубине огородов, сиреневый дым, тихая Росевая улица, и Ксендзовская, и Замковая, где знаешь каждую калитку, каждое окно, каждый вазон с греющимся на солнце бальзамином.
Думаешь ли, чувствуешь ли, что этого уже никогда не будет, что это навсегда, как мираж, однажды явившийся в далеком сне детства?
В саду имени Петровского, под липами, было тихо, сонно. Где-то стучал плотник. На открытой сцене ставили декорации ядовито-зеленого леса.
А я спектакля уже не увижу, и всего, что будет в этом выдуманном лесу, в этом ярко-зеленом, неправдоподобном лесу.
Прощайте, старые липы, прощайте и вы, каштаны!
С громом, высекая из булыжника искры, проехала пожарная команда, и пожарники в касках, похожие на римских легионеров, дули в медные трубы. Жизнь была в зените, а я уезжал…
Вдруг из-за угла выскочил рыжий мальчишка в полосатой тельняшке, тот, ехидный, вечный мой враг.
— Давно я тебя не видел, — сказал он.
— Ну и что? — сказал я.
— Давно я тебя не видел! — повторил он, еще не зная, к чему прицепиться.
Мальчишки, игравшие в кон, спрятали монеты и, заложив руки за спину, ждали, чем все это кончится.
— А что, хочешь под ложечку?
Он весь был еще тут, на улице, а мне уже было все равно. И я грустно думал: «Я вижу тебя в последний раз».
Но он понял это по-своему, и рыжина его зацвела от храбрости.
— Дрожишь?
— А ты не дрожишь?
— Я вот как шарахну!
— А я не шарахну?
И вцепились друг другу в волосы.
И я унес рыжий клок и бросил в крапиву. Гори, гори в крапиве!
На углу Робеспьеровской встретился учитель географии, в панаме, с круглым и твердым животиком, будто он носил под жилетом глобус. Я еще издали снял кепку.
— Ну, что поделываете, молодой человек? — впервые обратился он ко мне на «вы».
— Уезжаю, Дмитрий Семенович.
— Куда же вы направляете свои стопы? — как обычно, высокопарно спросил Дмитрий Семенович.
— Хочу поехать в большой город.
— И что же вы намерены предпринять в большом городе?
— Я намерен работать, — сказал я.
— И какую вы мыслите себе в перспективе работу?
— Я еще не знаю, Дмитрий Семенович.
— Земной шар велик… — торжественно сказал учитель географии. — Желаю вам удачи, Главацкий!
И, постукивая палочкой, в панамке и пенсне на длинном
И я пошел домой и стал читать «Джимми Хиггинса» Эптона Синклера. Мне совсем не хотелось читать «Джимми Хиггинса», но с некоторых пор я стал закалять волю, готовясь к будущему, и дал себе слово прочитывать каждый день сто страниц, а если больше, то на следующий день не переходит и не засчитывается.
Сверкал зеленый сад, ворковали голуби, где-то на соседнем дворе мальчишки кричали: «Пас! Пас!»
А я закалял свою волю. Сорок первая страница, сорок вторая…
Сад стоял тихий, нежный. Над цветущим жасмином летали мотыльки.
С каким адским трудом я дотянул до конца. Но только я увидел цифру «100», — какая вдруг явилась сила! Будто открылось второе дыхание.
Теперь, казалось, могу прочитать и тысячу страниц. И какое это было хорошее, сильное, верное, неподкупное чувство, и хотелось его снова пережить, и чтобы оно было всегда.
И я пошел закаляться к Артуру. В то лето Артур — «железный человек» решил стать самым сильным в городе, а если можно, то и на всем земном шаре. Он спал на деревянном топчане, подложив под голову полено, лазил на телеграфные столбы, прыгал с крыш, готовя себя к бесстрашной жизни.
В науках он не был силен, Артур — «железный человек», и на уроках географии, когда развешивали карту полушарий и класс заливали голубые волны океанов, а Макс, первый ученик, горящими глазами впивался в острова, заливы и архипелаги и шептал: «Баб-эль-Мандебский пролив», Артур сидел скучный, и когда его вызывали к карте, он безразлично поглядывал на нее, точно перед ним не весь мир, а просто голубая картинка.
— Покажи острова Кука, — говорил учитель.
Артур долго и мучительно разглядывал карту, краснея, тыкался как слепой в Берингов пролив и в Панамский канал, шнырял по экватору, кидал безнадежные взгляды на Гренландию и на Огненную Землю.
— Вниз, вниз! — подсказывали ему.
— Держи на Новую Зеландию.
Но Артур уже не помнил, где Новая Зеландия. И, наконец бросив карту и избегая взгляда учителя, он смотрел в окно, словно там вдруг появится для него Новая Зеландия.
— Невероятно! — говорил учитель. — Не может найти острова Кука, не знает, где острова Кука! Господи, что же ты будешь делать, когда окончишь школу? Куда ты пойдешь, куда денешься?
Артур со скукой глядел в окно. Но по сильному, равнодушному к словам учителя лицу, по широкой груди, крутым налитым плечам было видно, что слова учителя его мало беспокоят, что он думает роскошно прожить на свете и без островов Кука.
Когда я пришел, Артур — «железный человек» стоял посреди двора и закалялся. Он медленно обливал себя из ведра холодной колодезной водой: вылив одно ведро, взялся за второе.
С крыши на него смотрели голуби, вокруг стояли куры и гуси, а козел, глядя на него, дрожал и тряс бородой.