Молодость
Шрифт:
Народ кинулся врассыпную… Степан, пряча наган, успокоил: — Товарищи! Надо бить гадов на месте, чтобы они не портили нам жизнь. Кто здесь председатель комбеда?
Пока бегали за председателем, Степан разыскал перепуганного начальника станции.
— Приготовьте, товарищ, весь подвижной состав. Сейчас из села Кирики привезут хлеб для Москвы. Работами по исправлению пути займусь сам. Связь с губернией имеется? Соедините меня по телефону с бронепоездом.
Он говорил спокойно, веско. Понимал, что в трудностях
— И косить, значит, можно? — спросил, подходя к Степану, седенький низкорослый старик,
— А как же? Непременно косить! Не для того нам революция землю дала, чтоб хлеб на ней губить! Табачок-то есть, папаша?
— Натрясу.
Они закурили. Старику, видимо, хотелось еще что-то спросить, он не отходил. Ему нравился этот голубоглазый, простой и смелый, неизвестно откуда взявшийся человек.
«Стоим—ни живы, ни мертвы, — думал старик, — слушаем, значит, усатого… Ведь под обух толкает, собака! А тут тебе — трах! И нету ничего… Дай бог здоровья эдакому молодцу!»
Он побежал за Степаном к телеграфному аппарату и вдруг спросил:
— Ты, добрый человек, чей же будешь? Из нашенских или приезжий?
— Жердевский.
Старик подошел вплотную, заглянул Степану в глаза и тихо, боясь ошибиться, прошептал:
— Не Тимофея ли сынок?
— Он самый.
— По обличию узнал! — с гордостью крикнул старик. — Мы с Тимофеем хаживали в чужие края… Косили донским казакам сено, обжигали под Воронежом кирпич, копали руду на Урале…
— Дядя Кондрат!
Степан вспомнил далекую зимнюю ночь. В избе потрескивает неровное пламя лучины. Стекла запушены толстым слоем инея. В трубе свистит ветер. На полатях, скучившись возле матери, жмутся ребятишки и просят хлеба. Ильинишна слезает с полатей и делает вид, что ищет хлеб. Но эта нехитрая уловка — отвлечь голодную детвору — не удается.
На большаке скрипят сани, доносится конский топот, простуженные мужские голоса… Кто-то, хрустя по тугому насту, бежит к избе. Вот он уже барабанит в дверь:
— Эй, отвори!
Ильинишна, перекрестившись, робко уходит в темноту сеней. Кто может ломиться к беднякам в такую пору?
Повертывает примерзшую к притолоке щеколду. В лицо швыряет колючей заметью.
И вот из мутной, обжигающей холодом ночи просунулись руки в заиндевевшем зипуне, в руках — коврига хлеба.
Ильинишна сразу ослабела, заплакала. Не закрывая дверей, вернулась к ребятам:
— Бог послал…
Только по весне, когда отец собирался снова в отход, к нему пришел бойкий мужик, в старой чумацкой шляпе, и признался, что хлеб занес он. Это был Кондрат.
Жил Кондрат бедно,
— Так вот, дядя Кондрат, — Степан вышел от телеграфиста повеселевший. — К нам на помощь рабочий полк идет. Давай, расшевеливай народ, пойдем кулаков потчевать.
И с тех пор Кондрат сделался незаменимым помощником Степана. На своей игреневой кобыле он ездил из деревни в деревню, разъяснял, куда везти хлеб, что делать с кулацкими агитаторами.
— Как тут у вас? — спрашивал Кондрат, останавливаясь у сельсовета.
— Да ничего…
— Ничего-то и у нас имеется. О деле сказывай. Товарищу Жердеву, Степану Тимофеевичу, на чугунку люди нужны. Отряжай человек двадцать с лопатами и ломами!
Когда путь был восстановлен, к станции подошел зеленый бронепоезд. Почти одновременно из Кириков прибыл хлебный обоз. Осип подбежал к Степану:
— Слыхал, что в Жердевке у вас произошло? Степан вынул изо рта трубку.
— Что? — бледность проступила на его загорелом лице.
— Ночью облава была, — продолжал Осип. — Мужиков ловили, которые не подчинились приказу Клепикова.
«Ну, так оно и есть, — Степан слушал не дыша, — беда на беду лезет…»
Осип тряхнул чубом, засмеялся:
— Во время облавы-то, значит, и навалились партизаны…
— Партизаны?
— А ты, видно, первый раз слышишь? Отряд Тимофея Жердева… Всех унтеров покрушили топорами.
Степан остановился, не веря своим ушам. Партизанский отряд Тимофея Жердева? Отца?
Но сердце уже стучало громко и радостно. Это была правда! Поднимались рассудительные мужики, отсиживавшиеся в хлебах. Дело шло к развязке.
Глава пятьдесят первая
Собор первым возвестил о занятии мятежниками центра города. Большой колокол, вылитый по специальному заказу Адамова на Валдайском заводе, рявкнул медной глоткой три раза. И тотчас зазвонили у Спаса, у Нового Николы, у Казанской, у Сергия Радонежского.
В полуночном небе, над пороховой гарью и человеческой разноголосицей, плыл торжествующий благовест. Он перекатывался на Сосну и Низовку, в окружающие слободы и деревни и множился ответным эхом сельских колоколов.
И хотя в городе еще слышалась стрельба, плотные двери домов раскрывались, выскакивали ликующие купчики, городская знать.
— Ми-ха-и-ла! Ми-ха-и-ла! — голосил из окна лысый старик, размахивая салфеткой.
— Оглушили чумовые, — Аринка осадила лошадь и повернулась в седле. — Кажись, Михаила кличут?
Клепиков погрозил в темноту плетью: — Николашкиного брата на царство выдвигают. Дескать, спокойнее будет иголками торговать.
Горели дома. Рыжее пламя растекалось по крышам, скручивая листы железа.