Молодость
Шрифт:
— Перед нами, Григорий Константинович, происходит какая-то перегруппировка. К утру может начаться серьезное дело!
— Что за перегруппировка? Меняют потрепанные части? Усиливают свежими формированиями?
— Это не установлено…
— Плохо! А огневые средства? Пора нам добывать точные сведения! Надо перенимать опыт у таких следопытов, как Осип Суслов в седьмой дивизии. Тот с пустыми руками не возвращается из поиска.
И, прислушиваясь к подозрительной тишине, Орджоникидзе добавил:
— Дело может возобновиться не к утру, а в любую минуту!
Они подошли к худой, перевалившейся
— Здравствуй, дед, — сказал Орджоникидзе,
— Доброго вам здоровья, сынки, — глухо отозвался простуженный голос. — Нельзя мне, служивые люди, притулиться чуток возле той избенки? Глядишь, потише будет…
— Сделай милость, поезжай. Да зайди в избу — обогрейся!
— Спаси вас христос на добром слове! Но-о, Машка, трогай!..
Кляча дернула, обледенелые колеса завизжали, и воз двинулся к одной из крайних хижин кромского предместья. Орджоникидзе и командир полка опередили крестьянина и вошли в помещение, покинутое жильцами. Сейчас тут находился пункт медицинской помощи.
Пожилой фельдшер с нахмуренно-казенным лицом и два молодых санитара встали при виде начальства.
— Раненые есть? — спросил Орджоникидзе.
— Никак нет, товарищ член Военного совета, — вытягиваясь, заученным старо-казарменным речитативом докладывал фельдшер. — Убитых погребли согласно воинского распорядка… Тяжелораненые отправлены в лазарет! Двое — с контузией и легкой пулевой раной — вернулись в строй! И Мартына тоже, — он посмотрел на командира полка и невольно вздохнул: —… тоже погребли…
Мартын был земляком командира полка и другом детства. Час тому назад, отбивая контратаку, он перехватил на лету вражескую гранату, чтобы вернуть обратно… Граната разорвалась в руке, и его изуродованное тело унесли санитары.
Все постояли молча, отдавая долг чести, мысленно прощаясь с боевым товарищем. Затем Орджоникидзе снял ремень с тяжелой кобурой маузера, расстегнул крючки шинели, повесил на гвоздь фуражку. В зачесанной над выпуклым лбом шевелюре и пушистых усах белела спутница человеческих страданий — седина.
— Чаек найдется?
— Так точно!
На столе звякнули железные кружки, заклокотал снятый с печурки объемистый чайник. Серая струйка пара поднималась из прокопченного, задорно-выгнутого носика к низкому потолку, скрадывая свет керосиновой лампы.
Присаживаясь к столу, Орджоникидзе взял кружку с чаем и грел об нее озябшие руки.
— Большой ценой оплачиваем мы нашу победу, — заговорил он в раздумье. — Дорого, очень дорого обходится нам счастье будущего! Во имя светлой радости грядущих веков уходят из жизни люди, о которых будут написаны тома! Сейчас я узнал о гибели ветерана питерского подполья Ивана Быстрова… Этот человек отдал всю молодость революционной борьбе. Он спасал меня в двенадцатом году, после Пражской конференции, от жандармерии на Васильевском острове… А в семнадцатом, когда я приехал из ссылки, Быстрова уже не оказалось в Питере. Мобилизованный в царскую армию, он пропал без вести на австрийском фронте. И вот теперь стало известно, что летом прошлого года Иван вернулся из плена, был тотчас послан с государственным заданием на
— От кого вы узнали, Григорий Константинович? — участливо спросил командир полка.
— От шофера Найденова.
И опять наступила тишина. Играл тоненькими колокольчиками чайник. Мигала лампа. С простудным скрипом приоткрылась дверь. За порогом стоял подводчик, не решаясь войти.
— Шагай, дед, не бойся, — здесь чужих нет, — позвал Орджоникидзе. — Чаю хочешь?
— Не откажусь, добрый человек. Должно, кости моя насквозь промерзли… От жилья, вроде собаки бездомной, вовсе отбился, — старик снял бараний треух, покрестился в святой угол и, надламывая задубенелые складки зипуна, присел на табуретку.
— Дальний?
Подводчик глотнул кипятку. Не спеша смахнул с прокуренных рыжевато-сивых усов и бороды оттаявшие сосульки и поднял на Орджоникидзе пытливые и строгие глаза.
— Из своей губернии пока не выгнали…
— Как же ты умудрился от белых удрать?
— Я-то? Горе умудрило…
Он отодвинул кружку, словно расхотел пить чай или обиделся.
— Нешто есть на свете такой закон — мужика полтораста верст без роздыха гонять? Да и забрали меня з самом прискорбном бедствии… не дали сына похоронить…
— Умер сын-то?
— Кабы умер! Из обреза прицелили соседи-богачи… Коммунистом был, ну и тряхнул их чуток продразверсткой… А собрался с красными в отступ — они за деревней подкараулили!
Старик заморгал влажными ресницами, сиплый голос оборвался.
«Еще одна жертва, — Орджоникидзе сидел, прислушиваясь к непогоде. — Им нет числа! Но лучше сразу расквитаться по счету, нежели тратить каплю за каплей народную мощь!»
Где-то далеко ударило орудие. Снаряд прошумел над кровлей и оглушительно лопнул, зазвенев оконными стеклами.
— Почему ты решил ехать через фронт, не домой? — поинтересовался Орджоникидзе, возобновляя разговор. — Твоя деревня ведь на той стороне?
— Пытался домой — с полдороги вертают! Офицеры злые с неудачи: плетей не жалеют, дуло подводчикам а зубы суют… Чистая поруха!
— Значит, не приглянулся трудовому крестьянству Деникин?
— Черт ему рад! — старик вдруг оживился. — Посуди, это ли не разорение? Привез Деникин по четверти фунта соли на двор, а у нас восемь сотен скота отнял! Советская власть из барской экономии нам дала, дак он, родимец, отнял и зарезал… А скот был племенной! Выходит, он и не думал тут заводить хозяйства!
«Произошла коренная перемена в психологии земледельца, — с удовлетворением отметил про себя Орджоникидзе. — Раньше мужик не подозревал, что несет белая чума. Случалось при нашем отступлении — нападали селяне на красноармейские обозы… Теперь жизнь делает существенную поправку: мужик голосует за нас! Вчера на участке отдельной стрелковой бригады деревенские парни притащили нам два украденных у корниловцев пулемета. Червонным казакам доставили местные жители замки от орудий, которых советские артиллеристы не сумели вывезти при отходе. И вот подводчик, удравший с возом винтовок… Об этих фактах следует написать Владимиру Ильичу! Налицо — провал деникинской политики в отношении крестьянства, полный и бесповоротный крах!»