Молодость
Шрифт:
Однако из тесного переулка хватило по центру атакующих кинжальным огнем пулемета. Должно быть, железной выдержкой отличался наводчик, подпуская так близко врага! Он расстреливал офицерскую цепь в упор, и хотя корниловцы продолжали еще бежать к избам и сараям, никто из них не пересек смертной черты. Какой-то быстроногий прапорщик, с красно-черными погонами на шинели, выскочил вперед и замахнулся гранатой. Пулеметная очередь скосила его, предотвратив бросок, и взрывом разнесло первопоходника в клочья.
Батальон залег. Полковник Гагарин оглянулся на Ефима, и тот понял, что
По зарослям репейника и белены Ефим добрался до крестьянской риги, набитой сеном и половой; затем перемахнул к амбару. Это был обходный путь, самый безопасный и верный.
Стук пулемета слышался где-то рядом. Выглянув из-за угла, Ефим скривился от неожиданности и злобы. Он узнал в чернявом крепыше-наводчике Ваську, старшего сына Алехи Нетудыхаты.
«Тоже геройствует… смоляной черт!» — Ефим поднял маузер и выстрелил.
Пуля пробила плечо наводчика, заставив его выпустить рукоятки «максима». Но едва корниловцы поднялись, ободренные затишьем, пулемет снова дал очередь. Стиснув зубы, превозмогая боль, Васька стрелял одной рукой.
В это время долиной реки Ицки подошла латышская конница, чтобы помочь отдельной стрелковой бригаде. Простор степи оживился и замелькал рядами всадников, наполнился конским топотом и лязгом шашек.
— Огонь! — закричал Гагарин, удерживая бегущую пехоту. — Ба-та-льо-он… пли!
Нестройно хлопали винтовки. На левом фланге рыжий жеребец сбросил кавалериста и с громким ржанием умчался назад. Но другие латыши неслись прямо на боевые порядки белых…
Гагарин отступал к Спасскому. В небе рвалась шрапнель, провожая корниловцев на исходный рубеж.
Глава тридцать третья
Октябрьские дожди сменялись снегопадами, ветер лизал шершавым языком тускнеющие бугры и дороги, а вскоре начинал трещать гололед, секла каленым бекасинником небесная крупа и к ночи запевала со всеми подголосками коварная вьюга. Не было конца ненастью.
Обычно в эту пору замирали увалистые орловские поля, переходившие на западе в голые кромские степи и черные вырубки дмитровских лесов. Крестьяне, намолов с осени муки для хлеба и надавив конопляного масла, чтобы было чем подсластить похлебку, сидели в избах, словно пчелы на зимовке. Мужики изводили вороха свежего лыка, обувая семью; бабы пряли лен и шерсть, ткали холстину и сукно — в приданое дочерям. Одни хищные волки рыскали по заснеженным бурьянам, петляли возле деревенских гумен настырные лисы-огневки, да заяц-русак лакомился в приречном лозняке ветками сломанной осины.
Уже запамятовали люди рассказы дедов, как в былые времена на их земле решалась участь родины, как наймит польской шляхты Лжедмитрий спалил древний город Кромы, отбиваясь от войск Бориса Годунова… После смерти первого самозванца шляхта выставила другого, прозванного впоследствии Тушинским вором, который отсюда же изловчался при содействии конницы пана Рожинского ударить на Москву… Но
И вот, спустя три века, вновь сверкнуло острие вражеского клинка у сердца Отчизны.
Опять исчез в дыму пожарищ город Кромы, став центром битвы армии четырнадцати держав с полками Советской России. Весь мир следил за исходом этого необычайного сражения. На географических картах искали крошечную точку, где встретились две силы, две ненавистные друг другу системы — свет и тьма, молодость и старость.
«Действительно, история как бы повторяет здесь народную драму, — думал Орджоникидзе, проходя по налитому сумраком ночи окопу и едва различая припавших к брустверу красноармейцев. — Но зато сейчас кровь льется во имя правды и свободы, о которых раньше лишь мечтал человек! Правда и свобода жили в сказках, песнях — от седой древности до наших дней. Однако ни разу еще люди не увидели их так близко, ни разу не почувствовали такой гордости и счастья в сердце своем! Это и есть залог победы!»
Орджоникидзе неотлучно находился в войсках, С той минуты, когда в его мозг запало подозрение, что фронтовые неудачи — дело рук злонамеренных обитателей высоких штабов, он сделался особенно зорким и настороженным. Он спал в автомобиле или на коне при переезде из части в часть, ел солдатскую пищу. В наступлении оберегал Ударную группу от вражеских ловушек, почему-то не учтенных авторами строгих оперативных приказов.
И хотя фронт продолжало лихорадить, Орджоникидзе не боялся кризиса. Ведь врага не только удалось остановить, но советские бойцы заставили его попятиться, вырвав из когтей город Кромы. А тем временем соседние армии пополнялись и приводили себя в порядок. Сто тридцать тысяч штыков, шестьсот орудий и три тысячи пулеметов преградили путь добровольцам белого юга.
Орджоникидзе уже видел завтрашний день: бегущие толпы — остатки «цветных» дивизий, брошенные на дорогах обозы, панику у врага. Не для завершения ли этой картины к Воронежу подтягивался конный корпус Буденного — против «Донской стрелы» Мамонтова и «волков» Шкуро?
— Что там случилось? — спросил Орджоникидзе командира штурмового полка, заслышав странные шорохи и голоса людей в лощине. — Противник зашевелился?
— Нет, Григорий Константинович, — это мужичок-подводчик улизнул от белых. Целый воз винтовок нам доставил — сто тридцать штук.
— Интересно!
Орджоникидзе плотнее застегнул шинель, надвинул глубоко на лоб фуражку и большими, по-кавказски легкими шагами направился в лощину. Командир полка шел следом, докладывая результаты предпринятой разведки. Это был рослый, немного замкнутый парень из рижских рыбаков, поднятый волной революции за храбрость и врожденный ум на новое поприще. Когда он во главе своих цепей брал приступом Кромы и увидел рядом члена Военного совета армии с винтовкой наперевес, простое сердце его, измученное сомнениями и тревогой, наполнилось братской привязанностью к мужественному грузину, которому приходилось вмешиваться и отменять распоряжения капризных рутинеров и замаскированных предателей, быть одновременно военачальником и солдатом.