Молодинская битва. Риск
Шрифт:
— Теребердей-мурза с нами! — понеслись крики наседавших ногайцев, а бодрое «Ур-ра-а-агш!» свежих сил (кто будет считать, сколько их) тут же было подхвачено, и атакующие полезли к гуляям напористей, словно вдохнули глоток живительный напиток храбрости.
Теперь сникли отбивавшиеся. Не так часто стали стрелять пушки, но особенно рушницы — большая часть пушкарей и самопальщиков обнажила мечи, понадевали по-врази шестоперов на запястья, встав в ряды мечебитцев, но это не усиливало защитников, наоборот, ослабляло их.
Князь Михаил Воротынский, видя все это, думал, каким образом исправить положение; у него даже
Защищаться, однако, становилось все более невмоготу. Уже в трех-четырех местах самые смелые и самые ловкие из ногайцев перемахнули через щиты. Их секли, но места посеченных занимали новые и новые. Возникла большая опасность прорыва крупных ногайских сил через гуляй.
Думай главный воевода. Ищи выход, спешно.
И тут Михаил Воротынский увидел воеводу Коркодинова, вставшего у пушки. Этого еще недоставало! Воеводе не заменять нужно пушкарей, взявшихся за мечи, а руководить всей пушечной стрельбой, возвернув слишком ретивых и недальновидных воинов к своим орудиям. Велел стремянному позвать к себе Коркодинова.
А тот тем временем неспешно, словно взялся обучать новика меткой стрельбе, велит подручным чуточку приподнять ствол.
— Хватит. Молодцы.
Еще раз припал щекой к стволу, проверяя, верно ли нацелено. Попросил подручных:
— Чуток левее. Еще. Вот так. Запаливай.
В общем гвалте не очень-то выделился пушечный выстрел, решивший исход упорного боя, только вдруг Теребердей-мурза начал валиться с седла, судорожно цепляясь за лошадиную гриву; его тут же подхватили телохранители и понеслись к Рожае-реке, стегая камчами, а то и рубя саблями тех, кто им не уступал поспешно дорогу.
А над головами штурмующих понесся дикий вопль:
— Теребердей-мурзу убили!
В один миг все изменилось. Отхлынули ногайцы от стен китай-города и пустились догонять своего лашкар-каши: воронья туча уносилась так, словно гнал ее свирепый ураган.
Пушки и самопалы успели сделать лишь по одному залпу, а гуляй-город выпустил несколько тысяч всадников, которые начали сечь отступавших в панике ногайцев.
Победа! Еще одна! Ликуют ратники, ликует с ними и главный воевода, однако не слишком долго. У него — новая забота, новые трудные думы. Они уже о завтрашнем дне. Каким он будет? Наверняка навалится Девлет-Гирей еще большими силами. Если не всеми. Значит, не избежать сечи на покосном поле. В гуляй же отступать, если станет невмоготу.
Собрал воевод.
— С рассветом встанем на покосном поле. Чуть далее полета стрел от Рожай. Чтоб не поспособствовать крымцам в устройстве их каруселей, все самострелы в первые ряды. Как крымцы появятся на берегу, болтами их.
— Поле и без того не даст крутить круги, — заговорил воевода Одоевский. — Самострелы — дело хорошее. Пощипают крымцев еще до рукопашки, а нельзя ли, князь, огненный наряд из гуляя выставить. Не весь, понятное дело, но добрую половину.
— Дельно. Так и поступим. Выдели по сотне к каждой пушке. Чтоб когда до мечей дойдет, сопроводили бы пушкарей обратно в крепость. Сам гуляй-город полку Левой руки стеречь.
— Засады по оврагам посажу, — пообещал первый воевода полка князь Репнин. — Сотен по пяти.
— Нелишнее, — одобрил князь Воротынский. — Все остальное тоже изготовь. Сам убедись в ладности обороны. Изготовься и нас принять, если крымцы теснить станут.
Как предполагал Михаил Воротынский, завтрашний день решит судьбу многодневного противостояния, судьбу России, но он ошибался. К счастью. Ибо не устояла бы рать русская, пусти Девлет-Гирей, как ему и советовал Дивей-мурза, все свои тумены. Но хан крымский считал, что и половины сил вполне достаточно, чтобы побить неверных. Пнув сапогом Теребердея, который истекал кровью у его ног, оправдывая неудачу свою многочисленностью русских полков, Девлет-Гирей со злобным спокойствием повелел:
— Готовьте три тумена в помощь трусливым зайцам на русскую крепость из дощечек. Гяуров не может быть много!
Дивей-мурза пытался убедить хана, что ошибочно вновь посылать не все тумены на русских, но тот отрубил:
— Ханское слово твердо, как скала. Таков наказ великого Чингисхана!
Вот и вышло так, что татары численностью немного превосходили русских ратников.
Излюбленный маневр, когда передовые конники начинают кружить круги в десятках трех саженей перед строем изготовившейся к сече вражеской рати, отчего воины гибли не десятками, а сотнями, не обнажив даже мечей, крымцам не удался. Рушницы, самострелы и, главное, пушки колесные, стрелявшие не ядрами, а дробью, заставили крымцев изменить тактику и кинуться в атаку сразу. Сквозь тучи железных, кованых стрел, сквозь секущую дробь.
Они несли потери, а не русская рать.
И все же крымские тумены приближались стремительно. Русские полки ощетинились копьями, неся смерть первым смельчакам; но вот то в одном, то в другом месте прорывались сквозь лес копий самые ловкие, самые сильные, и рукопашная сеча начала набирать силу.
Необязательно быть современником тех событий, чтобы представить, сколько богатырей с той и с другой стороны обагрили кровью нежную зелень нескошенной травы. Упорная рубка не прекращалась до самого вечера. Никто не смог взять верх.
Беспристрастный итог этого упрямого противостояния подвел русский летописец: рать русская отошла в обоз, «а татаровья в свои станы».
Что даст следующий день? Новую сечу? Но как показал день минувший, она в лучшем случае тоже может не принести безоговорочной победы ни той ни другой стороне. Если же татар добавится? Да если еще намного?
У главного воеводы трещала голова. Ему предстояло и «приманку съесть, и в мышеловку не угодить».
«Пора, видать, повторить Боброка…»
Великий риск. Чтобы удар сбоку имел решающую силу, нужно, при такой великой разнице в численности войск, не только использовать полки Правой руки и Передовой, как замысливалось первоначально, ибо этого, как теперь понимал Воротынский, не хватит, чтобы изменить ход сечи — удар не станет весьма ощутимым для крымцев. Для большего успеха лучше вывести из гуляй-города Большой полк и полк Левой руки. Но загвоздка в том, смогут ли наемники и казаки настолько долго удерживать гуляй, чтобы крымские темники задействовали все свои тумены. Потеря-же гуляй-города — это полный крах.