Молодая кровь

Килленс Джон Оливер

— Да пустите!

Он нащупал детскую грудь — это чудо, которое она совсем недавно открыла в себе, — и пребольно стиснул.

— Ну-ну, желтая сучка, ты вкусненькая, я знаю! Что прятать такое добро? — Он рванул ее юбчонку и начал неловко расстегивать брюки.

Вдруг Лори Ли услыхала чьи-то голоса:

— Черт, черномазая девчонка с огоньком!

— Да, весьма недурна!

— Эй, мистер Хилл, оставьте вы ее, где уж вам, старому кобелю!

А он сопел и дышал ей в лицо, в уши, на шею. От него разило блевотиной пьяного. Задрал ей юбку и помочился на бедра!

Лори впилась ногтями в костлявое лошадиное лицо,

исцарапала до крови; прокусила зубами его руку и наконец все-таки вырвалась. Вырвалась, слава тебе, господи!

— Ах проклятая! Ах ты, черная сучка!

— Воротись сейчас же, не убегай!

Лори слышала, как хохотали белые, пока она не завернула за угол.

Всю дорогу до самого дома она бежала и плакала — через центр Белого города, через железнодорожную насыпь и поле Такера. Вот и Черный город. Только здесь она перестала плакать и, прислонившись к ели, невидящими глазами уставилась на лачуги, разбросанные по балке.

— Что с тобой, Лори Ли?

— Ничего, мисс Сузи, спасибо.

Возле дома кое-как привела себя в порядок, чтобы родные ничего не заметили, — никому на свете она этого не расскажет! Тайком вдоль забора прокралась в сарай. Хмуро посмотрела на топор. Отрубить бы себе ноги! Так бы и отсечь их начисто до самого живота! Колючая дрожь пробежала по плечам и спине. Девочка сорвала с себя платье и белье, забралась в корыто, полное воды, и принялась тереть свое юное коричневое тело стиральным порошком и едким мылом. Стояла голая в корыте и дрожала, а ноги и бедра горели как огонь. Нет, она ничего не расскажет своим, уж это твердо.

Вечером, когда куры сели на нашест и нежданно-негаданно подул освежающий ветерок, Лори примостилась на кухонном крылечке, прислушиваясь к разговору мамы с мамой Большой. Как всегда, она глядела старухе прямо в рот. Ведь мама Большая такая мастерица рассказывать.

— Вот поди же, — говорила старуха, — все эти богатые белые толкуют, что рабство было хорошее дело, что были какие-то добрые хозяева. Выдумки это, милуша! Я тебе уж миллион раз говорила. Если хозяин был хороший человек, он рабов не держал, а отпускал их на волю. Белые часто говорят, что рабы плакали, когда мистер Линкольн объявил нам свободу. И верно, плакали, милая. Еще бы не плакать! Господи! Тогда не было ни одного негра с сухими глазами. Мы все плакали от радости и кричали «Аллилуйя!» — Бабка глянула на Лори, сидевшую на ступеньке, и тихонько запела, раскачиваясь взад и вперед:

Наконец свободен,Наконец свободен.Спасибо тебе, господи,Я наконец свободен… [2]

Лори Ли слушала бабку, и ей казалось, что она возносится на большущем серебристом облаке высоко вверх — прямо к яркой багровой луне. Старуха перестала петь и, сухо засмеявшись, посмотрела на девочку.

— Господи, столько времени прошло с тех пор, моя куколка, а мы все еще не свободны!

Вдруг Лори вспомнила то, что сегодня случилось с ней в переулке, — и этого противного белого и все остальное. Словно камень лег ей на сердце, и она поспешно отвернулась, чтобы не выдать себя.

2

Все

стихотворные переводы выполнены И. Левидовой.

— Что с тобой, куколка? — спросила бабка.

— Ничего, мама Большая, — начала было девочка, но голос у нее сорвался, глаза заволокли слезы, она уж больше не могла таиться и разрыдалась. Начала рассказывать — сперва бессвязно, отрывочно, а потом все подряд, горячо, взволнованно, задыхаясь от гнева.

В глазах матери застыл ужас, и девочка испугалась,

— Ты только папе ничего не говори! — умоляюще воскликнула Марта. — Прошу тебя, сахарок мой, не вздумай ему рассказывать! Ведь он сразу побежит к ним, и они его убьют. Наверняка убьют!

Лори посмотрела на бабушку, которая в молодости была рабой. Старуха спокойно сидела в своей качалке, ее морщинистое лицо, обращенное к вечернему небу, было непроницаемо, глубокие темные глаза казались теперь совсем черными. Попыхивая кукурузной трубочкой, она начала говорить. Говорила сдержанно, как человек, сердце которого, закалившись в неволе, научилось ненавидеть и быть непримиримым.

— Не плачь, моя сладкая, — сказала она, поглаживая плечи девочки своими жесткими костлявыми руками. — Возненавидь их, прости меня господи, но не трать ни единой слезинки! Эти вечные слезы ведь ни черта не помогают!

Она затянулась два-три раза и, сощурившись, наблюдала за серым табачным дымом.

— Всегда так было, моя куколка! Господи, эти проклятые белые что хотят вытворяют с нашими женщинами, а мужчины наши даже сейчас пикнуть не смеют!

Лори искоса глянула на мать: какие глаза у нее— испуганные, жалкие. Мама, родная моя мамочка! Потом посмотрела на бабку, и тут сила старухи словно влилась в ее молодую кровь. Слез как не бывало — девочка поднялась c крыльца и прошла в комнату.

Еще год — рогами вперед, и вот уже тысяча девятьсот двенадцатый.

В том году к ним пришел белый и забрал пианино, несмотря на бабушкины проклятья. После этого мама целый день бродила по дому как потерянная, беспомощно качая головой, а мама Большая всячески уговаривала Лори не плакать. Папа целую неделю злился на всех, но пианино исчезло, и вернуть он его не мог. Лори хотелось умереть, но и жить тоже хотелось, и она осталась жить, потому что жить лучше, чем умереть.

В то лето она пошла работать к миссис Такер, жившей на Радклифском холме, — нянькой к ее восьмилетней дочери. Жара стояла страшная — все горело. У хозяйки Такер живот был, как бочка.

— Лори Ли-и-и!

Лори кормила девочку в большой красивой кухне и сама собиралась поесть. Что там понадобилось этой противной белой бабе? Только и слышишь: «Лори Ли, сюда! Лори Ли, туда!»

— Эй, Лори Ли-и-и!

Девочка слышит, как миссис Такер спускается по лестнице, вот она уже шлепает по коридору. Ладно, пускай сама идет сюда. Лори не будет бегать поминутно вверх и вниз на каждый ее зов. Сделай это, принеси то!

— Лори Ли, разве ты не слышишь, что я тебя зову?

Лори отвела глаза от тарелки и посмотрела прямо в лицо белой женщине, потом дерзко и презрительно — на ее огромный живот. Бледные щеки хозяйки сразу вспыхнули. Прежде она была тоненькая и миловидная, но за последнее время живот у нее отвис и безобразно торчал и под глазами появились большие темные круги.