Молния Баязида
Шрифт:
– Не иначе, как эрьзяне требы приносят, – Лукьян встал рядом с Иваном. – Бывает, прости, Господи… Да и наши-то, слыхал, частенько… Ой, – он вдруг прикусил назад и продолжил вдруг севшим голосом: – Смотри-ка…
Раничев и сам уже заметил идола – грубо обтесанный столб с огромным, выпяченным вверх фаллосом и раскосыми злыми глазами. Вздыбленный фаллос идола был чем-то измазан. Поборов брезгливость, Иван попробовал бурые подтеки пальцами, понюхал и сплюнул:
– Кровь. Видно, петуха какого-нибудь зарезали или рябчика. Во-он перья, – он кивнул на кусты, среди которых, и в самом деле, застряли птичьи
– И много же их тут! На хорошую подушку хватит… – Иван вдруг осекся, увидев развешанные на росших вокруг идола кустиках… маленькие крестильные крестики – медные и серебряные. – Однако…
Всякое, конечно, бывает, может, кто и отрекся от православия в пользу неведомого языческого божка, а может… дело куда как хуже! Раничев обошел вокруг идола, взрыхлил валенками снег – нет, ни человечьих костей, ни трупов поблизости спрятано не было. Ну, хоть так…
– Митрофан говорил – язычники эрьзяне не приносят в жертву людей, – тихо произнес Лукьян. – Нет у них столь жестоких богов, довольствуются ленточкой, птицей, в крайнем случае – лошадью или быком.
Иван пожал плечами – сведения, конечно, интересные, да и капище это вполне подходит в качестве иллюстративного примера генезиса языческих верований у эрьзян, но ведь они-то, Иван, Лукьян, Михряй, вовсе не из этнографической экспедиции, вовсе не за этим они сюда притащились. Скит! Скит! Вот что искать надобно.
– Ну что, насмотрелся? – Раничев потрепал своего спутника по плечу. – Идем дальше.
– А куда? – вполне резонно осведомился Лукьян.
Иван улыбнулся:
– Честно говоря – черт его знает.
Пошел наугад, вокруг озера, постепенно увеличивая круги. Искали… черт его знает, что и искали. Скажем, санный след, место заготовки дров, расчищенные участки в глуши или хотя бы оставленные до весны подсеки. Так ничего и не нашли, окромя идола и, как выразился Лукьян, «поганой деревины». Может, недавняя пурга позамела все, а может, и впрямь, не было тут никогда никакого скита. Раничев даже несколько подрасстроился – наверное, нужно было бы подольше задержаться в монастыре, не сваливать столь поспешно, глядишь, и узнал бы со временем точную дорожку к скиту, не сам, так с помощью того же Гермогена.
Свет от костра был заметен издали – правда, если знать, в какой стороне искать. Как ни прятали Митрофан с Михряем костерок в яме, а все ж оранжевые отблески пламени вырывались из овражка, отражаясь в усыпанных снегом деревьях, а на фоне быстро темнеющего неба, если хорошенько присмотреться, можно было заметить быстрые красные искры.
Усевшись на лапнике у костра, озябшие искатели с удовольствием похлебали горячего варева – рябчик оказался жирный, наваристый и вкусный. Запили отваром из каких-то пахучих трав, завели беседу. Слушая рассказ Митрофана об эрьзянах, Иван вдруг поймал себя на мысли, что ему ну совершенно не хочется закурить, а ведь еще года три назад так мучался! Раничев улыбнулся, представив вдруг, как вальяжно распечатывает сейчас пачку «Честерфилда», щелкает «Ронсоном», не спеша выпускает колечками дым… Как бы посмотрели сейчас на него остальные? Небось, так же, как недавно Лукьян – на идола. Иван ткнул его кулаком в плечо:
– О чем задумался, отроче?
– А муд-то у того идолища велик зело, – вспомнил
– Нет, эрьзяне – народ мирный, – Митрофан подбросил в костер дровишек, пошевелил, чтоб горели ровнее. – Ну, язычники, так что ж? Все равно, люди они неплохие, честные.
– Слышал бы тебя сейчас отец Феофан, архимандрит, – с притворной укоризной покачал головою Раничев. – Ужо б, наложил епитимью… Поклонов двести… И триста раз «Отче наш» на ночь.
Заснули быстро – сказалась накопившаяся за день усталость. Раничев, правда, немного поворочался, примащиваясь поудобнее, подгреб под голову лапник – любил, чтоб голова повыше. Все ж, зимой да осенью в лесу ночевать – не то, что летом. Хоть и холодно, да и трудов больших стоит, однако – ни комаров, ни мошки, ни ядовитых под ногами гадов. Красота! Тем более, и не особо-то холодно сегодня… Что такое? Иван прислушался. Показалось вдруг сквозь навалившийся сон – будто бы отдаленное ржание…
– И я слыхал, вроде как кони ржали где-то, – утром признался Михряй. – Думал вот, показалось. Потом-то, когда дровишек в костер подбрасывал – ничего уже слышно не было. Тишь. Волки только маленько повыли, так и те далеко, за рекою.
– Так тут и река есть? – Раничев оживился.
– Ну да, – обернулся к нему Митрофан. – Я ж тебе говорил, боярин.
– Запамятовал… – Иван немного подумал. – А ну-ка сегодня к реке сходим!
Теперь уж Лукьян остался охотиться с Митрофаном, идти в поиск наступила очередь Михряя.
– Эх, надо было б собаку взять, – почесал голову парень. – Быстро б твой скит отыскали, Иване Петрович!
– Нельзя собаку, – покачал головой охотник. – Дуреют они тут, место такое. Убегают в лес, будто бы кто-то манит… Прямо на волчью стаю. Не один верный пес уж тут сгинул. Нехорошее, поганое место!
Иван хохотнул, вспомнив священный дуб и идола с фаллосом:
– Уж точно, поганое.
По совету охотника, Раничев с Михряем держались правой руки – прямо были овраги да буреломы. Впрочем, и так путь вовсе не казался им легкой прогулкой – постоянно приходилось останавливаться, прорубая топором проходы, словно в дикой амазонской сельве. А до реки-то, по словам Митрофана, выходило верст пять с гаком – намаешься. Чем ближе к реке, тем идти становилось легче, положе, с иных склонов так катили на лыжах, любо-дорого посмотреть, кабы потом не завалились в сугроб. Ну, ничего, встали, отряхнулись, посмеялись, взглянув друг на друга. Сделали небольшой привал – усевшись на поваленный ветром ствол, подкрепились остатками рябчика. Раничев хлебнул медовухи из прихваченной фляги, крякнув, протянул Михряю. Тот закашлялся:
– Ух, и медок! Горазд крепок. Тетка Манефа с Гумнова делала?
– Она… А ты откель знаешь?
Парень смущенно замялся, и Иван не стал настаивать. Отдохнув и покрепившись, пошли дальше. Миновав овраг, обошли урочище, поднялись на пологий холм и радостно переглянулись: наконец-то! Впереди, за елками, за ракитой, за заснеженной ивой виднелась неширокая извилистая полоска снега – река.
– Что это там блестит, не санный ли путь? – присмотрелся Раничев.
Михряй кивнул:
– Он и есть, господине.