Молитесь за меня

Лихачев Виктор

...В тот проклятый апрельский день он встал затемно. Странно, никаких дурных снов или предчувствий не было. Взял пару ведер, банки для сока, а жена только сказала:

– Приходи быстрее...

– К обеду постараюсь, - вот и все слова. И весь разговор. Она вообще молчунья была. В кого только дочка говорливой уродилась? А так копия матери: худенькая, словно былинка, несколько веснушек, серые глаза. Спала она, когда лесник вышел из дому.

И разве мог он знать, что через час не будет человека на свете, несчастнее его? Ведро не заполнилось и на треть, когда раздались

выстрелы. Странно, когда бежал обратно, слыша только стук собственного сердца, в руках держал второе, пустое, ведро. Когда прибежал - дом горел вовсю. Карателей уже не было. Маша и Катенька лежали во дворе. Дочка в белой ночной рубашонке. На груди, словно след от вишен...

Два дня и две ночи выл он зверем. Почему не сошел с ума - сам не понимает. Впрочем, люди за глаза и посейчас странным величают - он ведь с той поры ни с кем первым не заговаривает.

А тогда... Вырыл на третий день лесник две могилы, сам сделал гробы, сам прочитал поминальную молитву...

– Скоро мне умирать, - хрипотца у деда исчезла, только голос немного дрожал. Всякий раз, когда прихожу к родным моим, прошу их взять меня к себе. Сорок пять лет прихожу и столько же прошу. Наверное, недолго осталось... А березового сока я с тех пор не пью...

Я понял, что должен оставить его одного. К тому же, моя банка, должно быть, была уже верхом.

Через три года я вновь побывал в тех местах. Среди прочих новостей мне рассказали о старике по фамилии Авдюшкин, умершем на глухой лесной опушке. Мой собеседник оживился:

– Вам, наверное, будет интересно: история необычная. У него в войну...

– Простите, - перебил я, - у меня только один вопрос: там, на опушке теперь три могилы?

– Три, - удивленно ответил рассказчик. Но затем, похвалив меня за осведомленность, стал говорить совсем о другом.

Рассказы-минутки

1. Прости меня.

Иван Иванович Тараканов внешне очень походил на знаменитого писателя Тургенева. Большой, красивый, с седой гривой волос. В Скуратовке он пользовался непререкаемым авторитетом. Другой деревенский старожил, дед Аверьян, так и называл Ивана Ивановича: " Наш цыганский барон ".

– Какой такой барон, - усмехался Тараканов.
– Вот председателем колхоза до войны был, но меня на пятнадцать лет в лагеря упекли, сам не знаю, за что... Бригадиром заключJнных на Печоре тоже был. Там у меня в бригаде всJ больше артисты да писатели в подчинJнных ходили. Да, никудышные работники, скажу вам, весь план приходилось с пятью работягами делать, артистов я жалел: неприспособленный народ.

Но вообще-то вспоминать о тех днях Иван Иванович не любил. Если пристанет с расспросами внук, городской студент, расскажет немножко - о комарах тамошних, о красавице Печоре, о людях, с которыми вместе отбывал срок, - и вновь замолчит. Иногда и я, когда приезжал к его внуку и моему другу в Скуратовку погостить на денJк-другой, слушал эти рассказы. В тот мой приезд Иван Иванович сидел на скамейке перед домом, на своJм любимом месте. Был чудесный июньский вечер. Уже прогнали стадо коров. Дед помог загнать таракановскую Зорьку и вновь тяжело опустился на скамью. В последнее время он всJ

время жаловался на ноги: " Не хотят ходить, проклятущие ". Уже появились первые звJзды, и шум деревенской улицы потихоньку стихал, когда к скамейке подошла какая-то женщина. Мне и дедову внуку Александру, сидевшим на террасе, были слышны голоса.

– Здравствуй, Иван Иванович.

– И ты, Петровна, здравствуй. Загнала корову?

– Да, загнала. Она у меня спокойная.

– А наша Зорька вчера за СоловьJв огород ушла, насилу привели. Наступило молчание. "Соседка, бабка МатрJна" - не отрывая глаз от учебника по истории, сказал Александр. Мы готовились к экзаменам.

– Дело у меня к тебе, Иван Иванович, - наконец нарушила молчание Петровна.

– Давай, говори.

Опять молчание.

– Да что стряслось - то

– Помирать я собралась, Иваныч. А страшно мне - грех на душе лежит.

– Ну, это ты брось... Зачем помирать?
– и только потом до деда дошла вся фраза старухи целиком.
– Грех говоришь? Так я не поп, он грехи отпускает. В Чернь поезжай в церкву, там и ...

– Перед тобой грех, Петрович. Это я тогда на тебя бумагу написала... что ты зерно колхозное... на сторону продавал... Обиделась я тогда... ты мешок муки мне не..., - и вдруг женщина запричитала, опустившись на колени: - Отпусти грех, Иван Иванович, Богом прошу!

Дед ничего не ответил. Он поднялся и медленно пошJл к дому. Никого и ничего не видящий прошJл мимо нас, бормоча что-то про себя. Никто из домашних не осмелился приставать к нему с расспросами. А ночью я вновь услышал его бормотание:

– За мешок муки оказывается... Она меня за мешок муки... пятнадцать лет. А МатрJна Петровна ещJ долго стояла на коленях, не обращая внимания на оборачивающихся редких прохожих, а затем медленно побрела к своему дому... ... Лет пятнадцать спустя, в одном маленьком городке я встретил Александра. Встреча была тJплой. О многом поговорили, о многом вспомнили.

– А деда моего помнишь?

– Как же! Жив Иван Иванович?

– ЕщJ лет десять назад похоронили.

– Да... жаль.

– А ту женщину помнишь? Что прощения у него просила?

– Конечно, помню.

– Представляешь, она ведь каждый вечер к нашему дому приходила. Как на работу. Приходила и становилась на колени. И так целый год, пока не умерла.

– А он?

– Если находился на улице, возвращался домой, а если...

– Нет, я о другом. Он - простил?

Александр отпил пива из кружки, затем медленно поставил еJ на стол. Будто боялся ответить, а потому медлил.

– Нет, не смог. И даже ни одного слова ей не сказал. А когда узнал о еJ смерти, заплакал...

Мы замолчали. Каждый из нас вновь вспомнил тот далJкий июньский вечер. И ещJ красивого старика с густой копной волос, сидящего на скамейке.

– Здравствуй, Иван Иванович.

– И, ты, Петровна, здравствуй.

2. Скупой.

Эта пивная в народе звалась чайной. Может быть, в ней можно было и на самом деле заказать чаю, только я не припомню такого случая. А провJл я в чайной, признаться, немало времени.