Молчать, чтобы выжить
Шрифт:
— Ну конечно, бывает! В гости-то хоть заглянешь? Или, как всегда, дел невпроворот?
Немец знал, что ответить на приглашение Старшины отказом опасно. Да и не приглашение это было, скорей — приказ.
— Да нет, — спокойно ответил Боря Сибиряк. — Нет никаких дел. Буду рад повидаться.
«Чтоб ты сдох, гнида безволосая», — подумал немец в сердцах.
— Ну вот и отлично. Где меня искать — знаешь. Давай подгребай часикам к шести. И постарайся не опаздывать, душа моя, не дай мне истомиться в
— Хорошо. Буду к шести.
На этом разговор был окончен.
В три часа пополудни Боря Сибиряк отпустил такси возле одного из домов в Марьиной Роще. На первом этаже дома, с торца, находилось кафе. Странное кафе. Во-первых, странным было его месторасположение: вдали от каких бы то ни было магистралей. С одной стороны — квартал серых, невзрачных пятиэтажек, с другой — пыльные железные гаражи. Во-вторых, железная дверь кафе была заперта на электронный замок. Боре Сибиряку пришлось пару раз повторить свое имя в маленький динамик, а также повернуться лицом к укрепленной на стене видеокамере, прежде чем дверь открылась.
Ничего удивительного, что за те полчаса, которые Боря Сибиряк провел внутри, из кафе никто не выходил, равно как и наоборот — никто в него не входил. Вывеска кафе, висевшая над дверью, была маленькой и неприметной. Не с первого взгляда можно было разглядеть название «Кафе „Иван-да-Марья“.
Старшина сидел за столиком и ел румяные куриные крылышки, тщательно обсасывая косточки и бросая их в хрустальную вазочку. Одет он был в дорогой темно-синий костюм и шелковую белую рубашку. Его абсолютно голая, прокопченная в соляриях лысина, блестела как бильярдный шар.
Старшина был маленького роста и очень худой. На вид он больше походил на пижонистого, вертлявого сутенера, чем на предводителя организации наемных убийц. Но впечатление это было обманчивым.
Старшина очень ловок, умен и жесток, а значит — страшно опасен. Плотно прижатые к голове маленькие уши киллера слегка заострены кверху, как у хищного зверя. Лоб низкий и морщинистый. Маленькие глаза так глубоко утопали под надбровными дугами, что казались вдавленными в череп.
Ел Старшина аккуратно, как аристократ, время от времени смачивая руки в лимонной водичке и вытирая их одним из черных шелковых платков, аккуратной стопочкой сложенных перед ним на столе.
В среде московских бандитов ходили слухи о том, как однажды Старшина зарезал за одну ночь пять человек. Дело было в «диких девяностых». Один процветающий кооперативщик, азербайджанец по национальности, праздновал свою свадьбу. Пока новобрачные и их гости расслаблялись в ресторане, Старшина проник в квартиру азера в надежде поживиться содержимым его сейфа. По прикидкам, квартира должна была быть пустой. Однако Старшина ошибся — в квартире находилось пятеро охранников-азербайджанцев.
К тому моменту, когда Старшина достал из кармана опасную бритву, азеры успели сломать ему три ребра, выбить левый глаз и вывихнуть челюсть. Наконец охранники устали ломать ему кости и решили передохнуть. Истекающий кровью бандит воспользовался передышкой и принялся орудовать бритвой, причем настолько мастерски, что через минуту все пятеро охранников лежали на полу с перерезанными глотками.
На память о том вечере у Старшины остались два белесых шрама на голом черепе и стеклянный глаз, которым — будучи подшофе — киллер любил пугать проституток, на которых был очень падок.
С бандитами Старшина общался спокойно и насмешливо, как со старыми друзьями, хотя знал, что большинство из подельников побаиваются его, а кое-кто просто ненавидит. Следует добавить, что Старшина любил театральные жесты. Он весело ерничал, рассказывал пошлые анекдоты, тонко подхихикивал своим шуткам. Но все это было лишь отвлекающим маневром, призванным сбить собеседника с толку.
Когда Боря Сибиряк вошел в кафе, Старшина даже не поднял головы, а продолжал как ни в чем не бывало глодать куриные крылышки.
Боря Сибиряк подошел к столику и вежливо кашлянул.
Старшина замер с открытым ртом, затем медленно поднял на гостя взгляд.
— Ба! — воскликнул он. — Какие люди!
Боря Сибиряк протянул бандиту руку, и Старшина с жаром ее пожал (со стула он не встал, лишь чуть-чуть приподнял тощий зад).
— Ну здравствуй, друг ты мой любезный! Садись, располагайся.
Боря Сибиряк сел на указанный стул, и, когда гость уселся, хозяин вежливо спросил:
— Кофе? Чай?
Немец покачал головой:
— Нет, спасибо.
— Водку? Коньяк?
— Нет.
— Девочку? Мальчика? — Старшина хихикнул. Боря вежливо улыбнулся пошлой шутке, хотя ничего смешного в этом не видел. — Ну давай рассказывай. Как поживаешь?
— Нормально, — ответил немец, глядя на бандита из-под полуопущенных век.
Старшина взял из тарелки куриную косточку, понюхал ее, сморщился и бросил обратно в тарелку. Затем приветливо посмотрел на немца и ласково спросил:
— Чего в Москве пасешься, Сибирячок?
— Да так, соскучился.
— Да ну? Значит, соскучился?
— Ага. Слыхал такое слово — «ностальгия»?
— Во как! Тэк-тэк-тэк… И что, сильно, говоришь, накатила?
— Ностальгия-то? Сильно, — с усмешкой ответил немец.
— То-то, я смотрю, лицо у тебя заплаканное! К березкам-то уже съездил? Кваску русского возле Савеловского вокзала попил?
Старшина засмеялся. Затем вытер руки о шелковую салфетку и взялся за графин с водкой.
— Не возражаешь, если я дерну рюмашку?