Молчара
Шрифт:
— А сейчас уже поздно?
Боря замолчал. Наверное, размышлял, что случилось с Егором, раз он готов оторваться от самого увлекательного занятия в мире — написания романа — ради общения с незнакомыми девицами. Никогда раньше он не просил о подобном.
— Остроухов, расслабься. Просто хочется отдохнуть в приятной компании, выпить вина, пообщаться с прекрасным полом… — он запнулся, — может, сексом заняться, если возникнет взаимное желание.
— Чем заняться? Сексом? Я думал, ты суровый аскет, — сказал Боря глумливо. Егор ничего не ответил, и Боря спросил
— Нет, я брезгую.
— Ладно, я тебе отзвонюсь, когда что-нибудь прояснится. Ничего не обещаю, но есть у меня на примете две подружки. Студентки. Не проститутки. Мне-то вряд ли что обломится, но у тебя шансы есть, ты у нас красавчик и звезда. Встречаемся где? У тебя?
— А где же ещё? Или твоя мама на дачу уехала?
— Хватит меня подкалывать! Я две квартиры просрал из-за разводов, тебе не понять. Я теперь принципиально буду жить у матери, мамочка меня защитит. — Щёлкнула зажигалка, Боря затянулся. Егор сглотнул. — Всё, жди звонка. Может, на выходных.
Живучка
Возвещая наступление условного Юшорского дня, в камере зажёгся свет. Двери щёлкнули на открытие, Чоно сел и осмотрелся. Он так и не смог заснуть, ему мешал негромкий, но беспрестанный скрежет металла, доносившийся отовсюду. Он вызывал в памяти картинку станции, чересчур маленькой и уязвимой на фоне бескрайнего океана. А ещё тревожил солоноватый запах, который пропитал всё вокруг и за пару часов въелся в одежду, волосы и кожу. Чоно понюхал руку: пахло не морской солью, а солёной кровью — больной, тревожный запах.
В маленькой камере с низким потолком стояли три кровати: две вдоль прохода, третья у дальней стены, а в углу приткнулись унитаз и раковина. В такой тесноте Чоно мог дотянуться до соседей, не вставая с кровати. Один из них — молодой миниатюрный азиат — открыл опухшие глаза и осмотрел его с головы до ног оценивающим взглядом. Спросил хриплым голосом:
— Ты кто такой? Откуда?
— Чоно, Русский Север. Меня судили за убийство, но я того парня не убивал. Мне дали двенадцать лет строгого режима.
Азиат рывком сел на кровати:
— Расслабься, больше трёх месяцев ты тут не пробудешь.
— Думаешь, они успеют пересмотреть дело за три месяца?
— Думаю, ты успеешь спрыгнуть.
— Спрыгнуть? — переспросил Чоно. — Куда спрыгнуть?
— Что, впервые слышишь? Ничего, скоро увидишь, куда. Фердинанд, вставай, проспишь работу! — азиат пробрался к унитазу и обернулся: — Меня зовут Деминг, я китаец. Это правда, что на Земле началась глобальная война?
Чоно потёр лицо руками, пытаясь сообразить, о чём спрашивает сосед.
— Пока ещё нет, но все говорят, что вот-вот начнётся.
— Землёй управляет кучка политиканов, — сообщил Фердинанд, вставая с кровати. — Им плевать на всё, кроме денег. Они грызутся за последние капли нефти и пресной воды, а подыхают простые люди.
Кудрявой головой он упёрся в железный потолок, на иссиня-чёрном лице сверкали белки выкаченных глаз. Большое тело сотрясалось от крупной неравномерной
Он заказал доставку продуктов из супермаркета. Нашёл сохранённый список, пробежал его глазами — яйца, куриные грудки, сливки для кофе, овощи, фрукты, — добавил несколько коробок шоколадных конфет и литровую бутылку мартини. Отправил заказ. Оценил степень захламлённости квартиры и вызвал уборщицу из клининговой компании. Приходила всегда одна и та же женщина. Егор смутно помнил её имя. То ли Вероника, то ли Виктория. Она споро, за три часа убирала его квартиру с маленькой спальней и тридцатиметровой кухней-гостиной и тихо уходила. Они едва ли десятком фраз перебросились за последний год. Её услуги он оплачивал на сайте компании. В этот раз он попросил сменить постельное бельё.
Впустив Веронику-Викторию, он вышел из квартиры. В холле зажёгся свет, освещая матовую сталь лифтовых дверей и белую глянцевую плитку на полу. Блестящий свежезалитый каток. Егор шагнул в панорамный лифт и взялся за поручень. Двадцать второй этаж. Просто стоять посреди стеклянной клетки, как манекен в освещённой витрине, ему было некомфортно. Он повернулся лицом к двери, спиной к уплывавшим вверх этажам соседней башни.
На улице накрапывал дождь. Егор накинул капюшон и быстрым шагом пересёк дорогу. Зашёл в парк Победы через боковые ворота и сразу же свернул вдоль ограды, чтобы не углубляться в регулярную часть парка с аллеями и геометрическими клумбами, а остаться в пейзажной части, где гравийные дорожки петляли между прудами и старыми нестрижеными деревьями.
Ветер раздувал полы плаща и пронизывал совсем не по-весеннему. Егор застегнул молнию под самое горло. Засунул руки в карманы и зашагал по пустынному парку. Ни юных матерей с колясками, ни играющих детей, ни пенсионеров с газетами, ни даже спортсменов, бегавших в любую погоду. Низкое небо давило на плечи ощутимой тяжестью. Дождь шёл пятый день подряд.
В кармане джинсов булькнул сигнал о принятом сообщении. Егор не стал смотреть, кто это. Кому срочно — перезвонит. Кому не срочно — подождёт.
Только тут, в шелестящем от дождя одиночестве, в надвинутом на глаза капюшоне, который будто удерживал его мысли при нём, не позволяя им разлетаться от порывов ветра, Егор впервые подумал о словах Саши Лукина. О том, что Чоно и Лекетой любят друг друга и, будь они разнополыми, их любовь могла бы превратиться из дружеской в романтическую.
Он как-то читал о трёхкомпонентной теории любви. Существует три составляющих для определения типа любви: душевная близость, сексуальное влечение и обязательства. А далее просто: если есть душевная близость, но нет влечения и обязательств — это обычная человеческая симпатия. Если есть сексуальное влечение, но нет близости и обязательств — это влюблённость. Дружба — это душевная близость плюс обязательства, без сексуальной подоплёки. А любовь — сочетание трёх компонентов.