Мои Друзья
Шрифт:
Итак, Луиза поступает в художественную школу. Надо признать, что она почти полностью умудряется ничему не научиться у преподавателей — но она заводит друзей. Одни — однокурсники, но большинство — мужчины и женщины, умершие сотни лет назад. Она ходит в галереи, плачет, узнаёт, как сильно может биться сердце. Она вырастает, рисует каждый день, пытается научиться быть человеком. Однажды утром собирает сумку и отправляется в путь — на поездах, кораблях и даже самолётах, всём том, что она видела только в кино. Она видит мир, потом мир видит её. Её искусство становится знаменитым.
Однажды она едет в большой чёрной машине по шумному далёкому городу — и вдруг кричит шофёру: стоп. В конце переулка подросток в худи рисует стену здания. Луиза осторожно подходит с поднятыми руками, с пятнами краски на пальцах — показывая, кто она. Подросток настороженно отступает — но не убегает. Луиза стоит у стены, вдыхая картину — посреди взрыва бури и тоски, — и тогда она знает.
Тед остаётся в городе у моря. Снова становится учителем. Живёт обычной жизнью — медленно, но, может быть, готовясь снова влюбиться. Он снимает маленький дом на той же улице, где вырос, — из окна видно перекрёсток, где всегда кричал «завтра» своим лучшим людям. Четыре камня с их именами до сих пор лежат в траве. По выходным он едет на поезде в город в часе езды, где у старшего брата работа, а их мама перебралась к нему в подвал. Тед сидит на кухне и играет с ней в карты. Перед уходом желает ей спокойной ночи — сначала ей, потом всем привидениям.
С братом у него хорошие отношения — если не считать того, что брат держит собак. Собаки не любят Теда, и это взаимно. Но жена брата — громкая, смешная женщина, которая любит холодные сэндвичи с сыром, выдохшуюся кока-колу и залежавшиеся чипсы. Детей у них никогда не будет — но в соседнем доме есть ребята, и однажды кто-то из них стучится в дверь и спрашивает, не даёт ли брат Теда уроков фортепиано? Потому что они все слышали его игру сквозь стены. Это очень хороший день.
Время от времени Тед ходит к маме Кристиана — они говорят о поэзии, иногда читают сказки, но чаще просто молча сидят в одной комнате.
Священник на кладбище в какой-то момент замечает, что надгробий стало на одно больше, чем должно быть. Но ничего не говорит. Кому это мешает? Мёртвым? Они всё равно заняты — играют в прятки. Когда горожане узнают, где похоронен Кимким, к воротам выстраивается очередь с цветами. По вечерам мама Кристиана помогает священнику собирать цветы и раскладывать их на могилах, к которым никто не приходит.
В одну чёртову субботу Тед стучит в чёртову дверь Джоара. Чертовски рано, замечает Джоар, — но Тед говорит: поторапливайся. Надо успеть до открытия — пока не набралось народу. На выходе Джоар зевает, что, может, сидеть в тюрьме или носить браслет было не так уж плохо. Они едут на старой машине отца Джоара — никто не понимает, как он умудряется держать эту развалюху на ходу, но он умеет сохранять вещи живыми. Это от мамы.
Они пьют чёртову чашку кофе и едут в чёртов музей, приезжают до того, как там набирается чёртова толпа. Покупают чёртовы билеты и идут в самый дальний конец — туда, где висит чёртова картина. Они смотрят на неё час — но на самом деле целое лето. Потом Тед чувствует, как что-то касается его
Однажды вечером Тед просыпается среди ночи от телефонного звонка. Берёт трубку — не совсем проснувшись, — и голос на другом конце начинает трещать немедленно.
— Луиза? — растерянно бормочет он.
— Да! Ну конечно, это я! — кричит она.
Она никогда не говорит «алло», всегда начинает сразу — потому что знает: у Теда каждый раз есть две секунды, когда сердце падает, потому что он всегда думает, что случилось что-то ужасное. Честно говоря, непостижимо, как человек, который так много беспокоится, до сих пор не схватил инфаркт. Особенно с учётом того, что он такой очень, очень, очень старый.
— Всё в порядке? — бурчит он.
— Почему ты так странно звучишь? — спрашивает она.
— Потому что сейчас середина ночи, — сообщает он ей.
— О! Да, точно, разница во времени. У меня сейчас вечер! — говорит она.
— Как приятно за тебя.
— Ты спал?
— Среди ночи? Да, большинство нормальных людей обычно спят.
— Ты ненормален ни в каком смысле, — смеётся она, и телефон дребезжит.
— Можем поговорить завтра? — спрашивает он, закрывая глаза.
— Нет, нет, подожди! Я просто хочу тебе кое-что сказать!
— Что?
— Я нашла одного.
— Одного кого? — бормочет он.
— Одного из нас! — уверенно отвечает она.
Сначала она слышит грохот — Тед роняет телефон на пол. Потом снова слышит его голос — теперь совершенно проснувшийся.
— Расскажи, — шепчет он.
И Луиза рассказывает ему всё: про подростка в переулке и картину на стене здания. Рассказывает, с какой скоростью может биться сердце — этого не помнит никто, кто перестал быть молодым. Она говорит и говорит, Тед слушает, и небеса наклоняются ближе к крыше дома, чтобы слышать. Луиза рассказывает ему о таком прекрасном искусстве, что просто видя его, вырастаешь из своего тела. О таком счастье, что оно почти невыносимо.
— Когда я стояла перед той картиной, я забыла быть одной. Забыла бояться. Ты понимаешь? — говорит она.
Конечно, Тед понимает. Если это случилось однажды — не забудешь никогда. Если нет — объяснить, наверное, невозможно.
— Если этот художник — один из нас, по-настоящему один из нас, ты должна сделать всё что можешь, чтобы помочь, — говорит он.
— Знаю, — говорит она с гордостью.
И начинается следующее приключение.
— Ты звучишь счастливо, — улыбается он.
— Я счастлива. И ты тоже звучишь счастливо.
— Может быть, я на пути.
— Это всё, чем может быть кто угодно, Тед. На пути!
— Ты звучишь как взрослая.
— Ты звучишь как старик.
— Я всегда был стариком.
Снова что-то дребезжит на линии. Потом она спрашивает:
— Можно спросить?
— Лучше не надо, — зевает он.
— Ну, это скорее не вопрос, а предложение.
Он отвечает вздохом, она, конечно, принимает это за воодушевление — и продолжает:
— Я знаю, что тебе надо делать, Тед, с остатком жизни! Тебе надо написать книгу!