Мои Друзья
Шрифт:
Отец Кимкима отвёз его в художественную школу на своей ржавой машине. Они почти не разговаривали, но когда въезжали во двор, отец пробормотал:
— Надеюсь, ты знаешь — я никогда не стыдился тебя. Я стыжусь себя.
Кимким хотел объяснить всё, что чувствовал, но не нашёл слов, поэтому сказал самые большие, которые знал:
— Я люблю тебя и верю в тебя, папа.
Отец, наверное, сказал бы то же самое в ответ — если бы умел. Ему пришлось ехать домой на автобусе. Рисунок сына из больничной часовни висел на его кухонной стене как великое сокровище — остальная квартира была почти пустой. Только потом Кимким узнал: мама и папа продали почти всё,
Мама Кимкима так и не стала совсем целой — некоторые люди не становятся. Она всё чаще терялась на пути домой из магазина. Последний год провела в доме престарелых. Кимким присылал рисунки каждую неделю, она оклеивала ими стены. Он был рядом, когда она умерла — только что окончив художественную школу, — и долго потом сидел у её кровати, держа за руку. Будто демоны заснули у него на коленях.
Через неделю он пошёл на прогулку с отцом. Они почти не говорили, но тут и там проскакивали маленькие улыбки. Попрощались объятием. Когда отец вернулся домой тем вечером, он сел в кресло на кухне — окружённый рисунками сына — и спокойно, тихо уснул. Кимким похоронил обоих родителей в один день. Потом ушёл из города и больше никогда не возвращался. Мир ждал.
Звёздное небо над домами кружит у Луизы голову — спустя какое-то время она уже не знает, смотрит вверх в вселенную или вниз. Она закрывает глаза и медленно дышит — и наконец задаёт вопрос, который так боялась задать:
— Что случилось с Али?
Джоар и Тед лежат в тишине — будто каждый надеется, что скажет другой. Потом оба начинают говорить одновременно, идиоты. Али понравилось бы.
Когда они прощались в последний раз, они сидели на ступеньках у её дома. Али объяснила: папа нашёл работу в другой стране, тоже у моря — только другого. Там длинные меловые пляжи. Лето никогда не кончается.
— Буду учиться сёрфингу! — сказала Али.
— Ты, наверное, будешь, чёрт возьми, лучшей, — кивнул Джоар.
Она сияла — дикая и счастливая.
— Думаешь?
— Когда мы познакомились, ты едва умела плавать — теперь плаваешь лучше всех нас. Ты можешь научиться чему угодно.
Потом она поцеловала его так, что он слетел со ступеньки. Когда она уходила, он дал ей красное одеяло — как плащ Супермена. И она улетела.
Они писали друг другу письма каждую неделю несколько лет. Не хвастаясь — но Джоар оказался прав: она и правда стала лучшей в сёрфинге. Она писала ему, что никогда не чувствовала себя такой счастливой, как когда гребла в открытое море — прямо навстречу рассвету. Тогда она знала, зачем она на Земле, писала она. Много ли людей находят что-то, что даёт им такое ощущение? Как ей повезло?
Ранним утром, вскоре после её восемнадцатого дня рождения, она вышла в воду — и не вернулась.
Когда Луиза это слышит, она плачет так, что вся крыша качается. Она горько жалеет, что спросила. Потому что кто может заставить человека горевать по тому, кого он никогда не знал — так, что больно до разрыва рёбер? Джоар настолько растерян от её слёз, что наконец
— Это было… это было больше двадцати лет назад.
— НЕ ДЛЯ МЕНЯ! Для меня она умерла СЕЙЧАС! — обрывает его Луиза.
Вот что хуже всего в историях.
— Для меня тоже, — шепчет Тед.
И тогда Джоар сидит под звёздами — и тоже снова теряет Али. Вот что самое страшное в смерти: она случается снова и снова. Что человеческое тело способно плакать вечно.
— Как ты всегда говоришь? Про людей, которые живут тихо… — шепчет Джоар.
— Это Генри Дэвид Торо, — шепчет Тед в темноту. — «Большинство людей ведут жизнь в тихом отчаянии».
Джоар медленно кивает.
— Ну что ж. Про Али можно сказать многое — но только не это. Она не была тихой ни единого дня в своей жизни.
Они смеются. Это неплохая жизнь — если ты можешь заставить своих людей смеяться вот так, больше чем через двадцать лет.
— Надеюсь, она с Рыбой нашли друг друга на небесах, — говорит Луиза.
— Лучше нет! Не останется никаких небес к тому времени, как мы туда доберёмся… — отвечает Тед.
— Можно спросить? — говорит Луиза — и тут же спрашивает: — Как вы справляетесь со смертью?
Отвечает мама Кристиана:
— Мне помогает искусство. Потому что искусство — это хрупкая магия, как и любовь. И это единственная защита человечества от смерти. То, что мы создаём, рисуем, танцуем, влюбляемся — это наш бунт против вечности. Всё прекрасное — это щит. Винсент ван Гог писал: «Я всегда думаю, что лучший способ познать Бога — это любить многое».
— Как здорово, что мы вообще случились, — шепчет Луиза.
— Что-то вроде того, — улыбается мама.
Потом Тед рассказывает Луизе историю о том, как Кимким приехал хоронить родителей — вскоре после того, как окончил художественную школу. И как они с Джоаром и Тедом сделали могилу и для Али — чтобы было куда приносить усыновлённые цветы. Они выбрали большой камень, ночью прокрались на кладбище и нашли пустое место. Кимким написал на камне её имя и окружил маленькими крыльями. Потом они угнали тележку у супермаркета и скатились на ней с самого крутого холма в городе, чуть не убившись, — и с тех пор Али была с ними. Она была с ними навсегда.
Всё изменилось в тот момент, когда они сидели на пирсе в темноте — и Кимким прошептал: «Кажется, я останусь здесь».
— И чем займёшься? — удивился Тед.
— Не знаю. Может, буду работать в порту? — пожал плечами Кимким.
Тут Джоар взорвался — так, как никогда раньше. Он кричал на Кимкима так долго и яростно, что даже Тед расстроился. Потом они все трое страшно поссорились, и в итоге Кимким и Тед ушли, оставив Джоара одного на пирсе.
Джоар сидит теперь скрючившись на краю крыши и бормочет:
— Если бы я попросил его остаться, он бы остался навсегда. Чёрт, я и сам хотел, чтобы он остался. Именно поэтому я должен был… кричать на него. Я орал, что опекаю его с детского сада, но больше не могу — не могу опекать бесконечное число людей! Пусть теперь сам, чёрт возьми, о себе позаботится! Я был настолько жестоким, насколько мог…
Тед наклоняет голову как можно ближе к плечу друга — не прикасаясь — и признаётся:
— Мне долго пришлось понять, почему ты это сделал. Но ты знал: единственное, что удерживало Кимкима в этом городе, — это нежелание оставлять тебя. Поэтому ты прогнал его. Той ночью он плакал — но ты плакал больше. А я сказал ему: нужно ехать, видеть мир. В итоге он согласился. Уехал. А я видел тебя — ты залез на дерево и сидел там, глядя, как такси уезжает.