Мои Друзья
Шрифт:
Луиза? Бежит, пока горло не начинает лопаться от нехватки кислорода и счастья. Хоть раз в жизни она рисовала стену вместе со своим кумиром, рисовала всем своим существом — и было поразительно, что здание устояло, что её колотящееся сердце не разнесло все кирпичи. Она бежит так далеко в тот вечер, что когда наконец вскрывает припаркованную машину и ложится спать, то отключается на заднем сиденье, едва захлопнув двери. Так крепко она не спала с тех пор, как рядом спала Рыбка.
Художник? Тоже спит — и видит во сне лето и одного мальчика. Когда позже той же ночью он
— Ты… здесь?
Мужчина по имени Тед нежно берёт его за руку, наклоняется ближе, терпеливо ждёт, пока художник его узнает. Тогда художник шепчет:
— Прости… я на секунду подумал, что ты Йоар…
— Знаю, — грустно говорит Тед, потому что художник произносит имя Йоара каждую ночь во сне.
Эти двое знают друг друга вечно — почти всю жизнь. Если вы любили кого-то так, как Тед любит художника, — так сильно, что готовы, чтобы тебя приняли за кого-то другого, лишь бы увидеть, как лицо друга светлеет хоть на несколько секунд, — тогда вы знаете, что он чувствует. Иначе объяснить, наверное, невозможно.
— Мы в больнице? — удивляется художник, растерянно оглядывая комнату.
— Да, — кивает Тед.
— Не в полицейском участке?
При этих словах Тед пытается скрыть раздражение — не очень успешно.
— Полиция решила, что ты бездомный! Решила, что ты вандал! О чём ты вообще думал? Если бы я не услышал крики из переулка…
Художник перебивает его слабым голосом, едва различимым:
— Она ушла?
Тед в отчаянии воздевает руки.
— Девушка из переулка? Да, я видел, как она убежала, — полиция была занята тобой.
— Хорошо, хорошо, — улыбается художник, медленно моргая, как измотанный ребёнок, который совершенно-совершенно-точно-ни-капельки не устал.
— Это было на земле. Это её? — спрашивает Тед, вытаскивая из кармана открытку.
— Да, да, — несчастно шепчет художник, проводя по ней пальцами.
Тед едва выносит, каким тонким стал его друг: запавшее лицо, почти прозрачная кожа — словно тонкий лёд над смертью. Глаза — всё, что осталось от прежнего человека. Болезнь состарила тело до дряхлости, но глаза по-прежнему принадлежат озорному маленькому ребёнку: игривые, любящие, сияющие — невозможно не влюбиться.
— Что случилось? Что ты делал в том переулке? — нежно спрашивает Тед, укрывая художника.
Художник трогает пальцами шишку на лбу, думает несколько мгновений, затем шепчет:
— Я просто хотел проверить, могу ли я ещё прыгнуть в море и промахнуться.
Он смеётся так, что начинает кашлять. Тед не выглядит ни капли веселее — возможно, потому что знает, как смеялся бы Йоар.
— Мы договорились, что ты будешь ждать в кафе на вокзале! Я ухожу на час — и ты умудряешься получить по голове от полиции? — ворчит Тед.
Художник оживляется:
— Да! Разве это не здорово? Как будто снова молодой!
Он снова начинает кашлять.
— Это не смешно, — серьёзно говорит Тед.
— Немного смешно, — настаивает кашляющий.
—
Художник глубоко вдыхает через нос и впервые выглядит чуть виноватым.
— Знаю, знаю… просто мне втемяшилось, что хочу ещё раз увидеть картину на большой белой стене. Я собирался только чуть-чуть прокрасться на аукцион, но охранник меня не пустил. Он понятия не имел, кто я такой!
Он говорит это последнее с довольной ухмылкой. Тед вздыхает так, что позвоночник потрескивает. Болезнь изменила облик художника до неузнаваемости — что служит хотя бы небольшим утешением для умирающего, который всегда ненавидел свою известность.
— Так что ты делал в переулке? — снова спрашивает Тед.
— Пошёл посмотреть, нет ли сзади церкви окна, через которое можно пролезть, — как мы делали в четырнадцать лет.
— Тебе уже не четырнадцать.
— Ну как же? Конечно, четырнадцать! И тебе тоже! — смеётся художник, потом спрашивает: — Кстати, что случилось с кошкой?
— Какой ещё чёртовой кошкой? — устало восклицает Тед: сколько же всего один человек успевает натворить за час в одиночестве?
— Я подружился с кошкой, — гордо шепчет художник.
— Ты меня с ума сводишь, — стонет Тед.
— Сердиться на умирающего — не очень вежливо, — дразнит его художник и тут же наказан новым приступом кашля.
— Я злюсь, потому что ты не воспринимаешь это всерьёз, — резко отвечает Тед — куда резче, чем намеревался.
— О, я воспринимаю всерьёз, Тед. Просто мне не страшно. Это была долгая жизнь, — отвечает он — так же, как отвечал уже много раз.
— Нет, — шепчет Тед с влажными глазами.
Потому что это была до боли короткая жизнь — миг, один летний день. Грудь Теда болит — как плач без кислорода, — потому что горе делает с людьми странные вещи, и одна из них — мы забываем, как дышать. Будто первый инстинкт тела — оскорбить себя насмерть. Скоро Тед встанет и обнаружит, что забыл, как ходить, — это случается со всеми, когда любовь всей жизни засыпает в последний раз: когда душа покидает тело, она напоследок, судя по всему, завязывает нам шнурки вместе. В недели после смерти мы спотыкаемся о пустое место. Это вина души.
— Это была долгая жизнь, — настаивает художник. — Это была…
Он пытается сказать ещё что-то, но его перебивает такой сильный приступ кашля, что тощее тело сотрясается всё целиком. Тед объят паникой любви и хочет только помочь.
— Выпей воды! Смотри, медсёстры оставили еду! Ешь овощи!
Художник смеётся сквозь кашель и сипит:
— Овощи? Ты правда думаешь, что это что-то изменит сейчас?
Это шутка, но легче не становится: вся грудь Теда дрожит. Художник не видел его таким отчаявшимся двадцать пять лет. Он хочет утешить его, но смысла нет: с тех пор, как они лежали на том пирсе в год, когда им должно было исполниться пятнадцать, Тед смертельно боится, что все, кого он любит, умрут. Рано или поздно жизнь докажет, что он был прав.