Мои дорогие девочки
Шрифт:
Виктория знала: несмотря ни на что, Лео обожал ее, и они были родственными душами. А теперь его нет. Она считала, что вся ее жизнь разрушена, и смысл существования утерян. Это пугало ее, и голова шла кругом, будто она стояла на крыше высокого здания и смотрела вниз. Казалось, ухватиться ей не за что. «Ох, Лео, Лео, как ты мог так со мной поступить?»
– Мама!
Обернувшись, Виктория увидела Ральфа, стоявшего в дверях ее спальни, и выдавила улыбку. Он был красивым и высоким – намного выше отца. Очевидно, что ростом он пошел в нее.
– Что
– Думаю.
Ральф вошел в комнату и присел на край кровати. Он был босиком и уже успел сменить костюм на джинсы и темно-зеленую толстовку. Виктория передвинула кресло так, чтобы сидеть лицом к сыну.
– Тебе что-нибудь нужно?
Она покачала головой.
Ральф поставил локти на колени и наклонился к матери. Он смотрел на ковер, и она не видела его лица, только густые каштановые волосы.
– Ты должна взять себя в руки. Невозможно провести в слезах всю оставшуюся жизнь.
Виктория вздрогнула, почувствовав себя беззащитной и легко уязвимой. Один неверный шаг, и глубокая рана ей гарантирована. Конечно, сын сердит на нее, как, впрочем, почти всегда в последнее время. Неужели он не в состоянии смягчиться хотя бы на один день?
– Ральф, я только что вернулась с похорон, – сказала она, чувствуя, что ее голос дрожит. – Мне нужно время. Ты ошибаешься, если считаешь, что я могу сразу вернуться к прежней жизни.
Сын провел рукой по волосам и, взглянув на мать, на секунду задержал на ней взгляд. Он был очень похож на Лео: темные, глубоко посаженные глаза и серьезное выражение лица. И все же они были очень разными, отец и сын.
– Тебе нужно подумать о Саломее. О своей работе… И обо мне. Продолжать жить дальше.
Она грустно кивнула и отвела взгляд. Ральф поднялся и потянулся:
– Я ухожу.
– Что? – Виктория не хотела, чтобы ее вопрос прозвучал резко, но сын удивил ее.
– А почему нет?
Она снова посмотрела в окно на черное небо над крышами домов.
– Мне казалось, ты захочешь остаться дома сегодня вечером и составишь нам компанию.
– Нет.
Виктория услышала, что он направился в сторону двери.
– Мне нужно уйти, как ты не понимаешь! На меня здесь все давит. Я просто схожу с ума! Иди к Саломее. Ей уже давно пора быть в кровати.
Виктория уставилась на него, словно впервые услышала имя дочери. Любимая Саломея. Малышка ведь еще не ужинала, она должна идти к ней. Необходимо быть сильной, как сказал Ральф, ради благополучия детей. Они – главное в ее жизни, и она любит их всей душой. Но горе словно сковало Викторию.
– Я приготовлю пасту, – сказала она, смягчившись. – Ты поешь перед уходом?
– Я не голоден.
– Но ты давно ничего не ел.
– Перекушу позднее.
Виктория проводила Ральфа взглядом. Он вышел из комнаты, и она слышала, как он зазвенел ключами, которые лежали на столе в холле, надел пальто, обулся и с силой захлопнул за собой дверь. Затем она встала, задернула шторы, отгородившись от холодного вечера, и, медленно переставляя ноги в больших розовых
Глава 3
Четверг, 10 декабря
– Вот, выпей! – Трейси со стуком поставила чашку на прикроватный столик Кэт и присела рядом. – Как ты себя чувствуешь?
Кэт проглотила слюну: рот пересох, и она чувствовала неприятный привкус. Голова кружилась – слишком много дешевого вина было выпито вчера вечером. Понятное дело, проспав весь день на диване, она была полна сил, и они с Трейси очень долго не ложились, курили и пили красное вино.
Поднявшись на локте, Кэт сделала глоток из чашки. Чай был горячий и сладкий. Трейси положила два куска сахара – именно так, как Кэт любила.
– Отвратительно, – наконец ответила Кэт и упала в кровать. – Который сейчас час?
Трейси взглянула на часы на запястье.
– Семь сорок. Мне уже пора идти. И ты давай поднимайся.
Желтые волосы Трейси были мокрые после душа, от нее пахло мылом и шампунем. Она надела красный свитер крупной вязки и джинсы. Какой смысл наряжаться, если работаешь в химчистке?
– Тебе нельзя пропускать работу, иначе потеряешь ее, – предупредила Трейси.
– Я и не собираюсь.
На самом деле Кэт не была уверена, хватит ли у нее силы воли подняться с кровати, не говоря уже о том, чтобы провести на работе целый день. Она сделала еще один глоток.
– Только допью чай. Спасибо тебе…
Неожиданно Трейси встала и сдернула одеяло с кровати. Кэт стало холодно, хотя она была в пижаме.
– Нет! – воскликнула она и попыталась вернуть одеяло, но Трейси крепко держала его.
– Слезай с кровати, Кэт Мэнсон. У тебя, конечно, горе, но я не допущу, чтобы твоя жизнь пошла прахом. Ты отправишься сейчас на работу так же, как все!
Кэт неохотно поднялась, сняла пижаму и принялась надевать костюм, который был на ней вчера. Трейси стояла, сложив руки на груди, и наблюдала за подругой. Ее круглое лицо, обычно улыбающееся и приветливое, сейчас было строгим, как у школьной учительницы. Кэт это было неприятно, но она была благодарна Трейси. Неизвестно, как бы она справилась без подруги. Если бы не Трейси, Кэт забралась бы в кровать и отказывалась бы вставать, постепенно теряя силы, и однажды от нее ничего не осталось бы.
Трейси ждала, пока подруга оденется, умоется и почистит зубы. Пока Кэт была в ванной, она чувствовала, что Трейси стоит под дверью и внимательно следит за происходящим.
Когда Кэт вышла из ванной, Трейси сказала:
– У тебя на голове такой ужас! Сделай что-нибудь с этим гнездом!
Кэт провела рукой по затылку. Трейси права – волосы сзади спутались в гигантский колтун. В нем можно было спрятать птицу или даже мышь! Трейси давно называла прическу Кэт «гнездом», и эта шутка вошла в их обиход. Видимо, Кэт спала беспокойно, постоянно крутилась в кровати, а утром ей требовалось много времени на то, чтобы расчесать волосы.