Моё!
Шрифт:
— Плачь! — заорала она. — Плачь! Плачь! Она стиснула затылок ребенка и ткнула его лицом в раскаленную горелку.
Лаура прислушивалась в темноте, биение сердца и громкое дыхание ее выдавали.
«Уходи отсюда, — сказала она себе. — Ты здесь чужая. Ты забралась далеко от дома и слишком далеко зашла».
Если в доме Беделии Морз шарит грабитель, то это его дело. Но она не ушла и стала нашаривать пальцами выключатель. Рука что-то зацепила, оно весело зазвенело, и Лаура подпрыгнула на целый фут. Чертова глиняная подвеска.
Лаура нащупала выключатель и зажгла свет.
По шее дохнуло теплом. Она обернулась и оказалась лицом к лицу с человеком, который стоял у нее за спиной. Ее рот раскрылся для крика. Рука в черной перчатке метнулась быстрее, чем голова кобры, и зажала ей рот раньше, чем оттуда вылетел звук.
Лицо ребенка почти касалось пламени. Он упрямо вопил, и Мэри подобралась, готовясь услышать крик агонии. Крик раздался.
— НЕТ!
Кто-то схватил ее сзади, отталкивая от раскаленной горелки,
— Нет, о Господи, нет!
Не выпуская Барабанщика, Мэри двинула локтем назад и услышала чей-то сдавленный выдох, когда во что-то попала. Рыжеволосая женщина выдирала у нее Барабанщика, и Мэри не знала ее лица. Женщина повторяла:
— Мэри, не надо! Не надо! Пожалуйста, не надо! Ее руки снова вцепились в ребенка, и Мэри крепко приложила эту рыжую спиной о стену. Это ее ребенок, и она может с ним делать все, что ей заблагорассудится. Она рискнула жизнью, чтобы добыть этого ребенка, и никто у нее его не отберет. Женщина опять стала драться с ней за Барабанщика, позади ярко-красно светилась плита, и ребенок выл.
— Послушай меня! Послушай, — умоляла женщина, хватая Мэри за плечи и повисая на ней. Мэри видела ее белое горло, видела место, куда надо ударить, чтобы сломать трахею.
— Не трогай ребенка, Мэри! Не надо! — быстро говорила женщина, все еще повиснув на ней. — Мэри, посмотри на меня! Я Диди! Я Диди Морз!
Диди Морз? Мэри отвела взгляд от уязвимого горла женщины и взглянула на тяжелоскулое лицо с глубокими морщинами.
— Нет, — сказала Мэри, перекрывая плач Барабанщика. — Нет. Диди Морз была красивая.
— Я сделала пластическую операцию. Помнишь, я тебе рассказывала! Не губи ребенка, Мэри! Не губи Барабанщика!
Пластическая операция. Диди Морз с лицом, изуродованным скальпелем, силиконовыми вставками и молотом, который сломал ей нос.
«Я ее сделала, когда залегла на дно, — рассказывала она Мэри и Эдварду. Один хирург, который работал на многих, желавших исчезнуть».
Фактически Диди заплатила за то, чтобы себя обезобразить, и хирург из Сент-Луиса, который был участником военизированного подполья, сделал эту работу. Диди Морз, с теми же зелеными глазами и рыжими волосами, но ужасно изменившаяся. Стоит и просит ее не губить Барабанщика.
— Губить… Барабанщика? — прошептала Мэри. — Моего ребенка?
Слезы хлынули на глаза. Она слышала плач Барабанщика, но этот звук больше не резал бритвой, это был крик невинного существа, которому нужна помощь, и Мэри, прижав к себе Барабанщика, всхлипнула, осознав, к чему чуть не
— О Боже мой. Боже мой, Боже мой! — стонала она, прижимая к себе дрожащего ребенка. — Я больна, Диди, Господи, как я больна!
Диди выключила горелку. Болела ключица, в которую угодил локоть Мэри, и Мэри ей чуть не сломала спину, когда швырнула о стену.
— Пойдем сядем, — сказала Диди. Она хотела увести Мэри прочь от плиты. Зрелище женщины, готовой сунуть младенца лицом в плиту, — это был ужас, в который невозможно поверить. Она осторожным движением взяла Мэри под руку. Пойдем, сестра.
Мэри позволила увести себя с кухни. Слезы струились по ее лицу, судорожные всхлипы терзали легкие.
— Я больна, — повторила Мэри. — У меня что-то испортилось в голове, я схожу с ума. О Господи! О Боже! Да я ни за что не причинила бы вреда моему милому Барабанщику!
Она крепко прижимала его к себе, и его плач стал ослабевать. Они сидели в номере Мэри в «Камео Мотор Лодж». Диди и Мэри приехали туда от Эдварда в восемь часов и распили бутылочку-другую, разговаривая о прежних днях. Мэри разложила для Диди раскладной диван, и там она и спала, когда услышала, как Мэри выходит из спальни и идет на кухню. Мэри потом вернулась за плачущим ребенком, и едва удалось предотвратить то, что могло случиться.
Мэри села на стул и принялась укачивать Барабанщика, слезы блестели на ее лице, глаза покраснели и опухли. Мальчик успокаивался и начинал засыпать, и она пересела на скомканную постель, ее нервы все еще дергались.
— Я люблю моего ребенка, — сказала Мэри. — Разве ты не видишь, что я его люблю?
— Да, — ответила Диди. Но видела она только безумную женщину с украденным ребенком на руках.
— Мой, — шепнула Мэри. Она поцеловала ребенка в лоб и подула на короткие завиточки волос. — Он мой. Только мой.
Столбнячная улыбка.
Одна сторона лица мужчины застыла открытой в кошмарном оскале, обнажая сточенные до самых корней зубы. «Как в столбняке», — подумала Лаура, когда рука в перчатке схватила ее лицо. Щека с ухмыляющейся стороны ввалилась, нижняя челюсть искривлена и выдается, как у барракуды. У него были темные глаза, и тот, что на поврежденной стороне лица, запал и остекленел. Окопы шрамов тянулись от угла его рта по ввалившейся щеке. В его горло был вшит разъем телесного цвета под три штырька.
Зрелище было ужасающее, но у Лауры не было времени ужасаться. Она размахнулась монтировкой с силой отчаяния, и удар пришелся ему вскользь по левому плечу. Но вышел достаточно сильным: человек отшатнулся, открыл изуродованный рот и издал шипящий звук боли, как разорванная паровая труба.
И снова налетел на нее, целясь в горло. Лаура шагнула назад, освобождая себе место, и опять взмахнула монтировкой. Мужчина поднял руку, отбивая удар, и их предплечья столкнулись так резко, что рука Лауры онемела, но монтировку не выпустила. Зато ее противник выронил то, что держал в руке. Маленький фонарик упал на пол и закатился под кухонный стол.