Мое время
Шрифт:
Сколько помню себя, к нам всегда приходят люди.
Официальных гостей встречают, проводят в комнату и начинают там с ними "церемониться". Потом они становятся "своими".
Своим же от двери говорят: "Раздевайся сам и проходи, у меня там... вода бежит, суп кипит, лепешки жарятся..." - и он сам шлепает в кухню.
Кухня - самое сокровенное место в доме.
Он садится в любимый хозяйский угол, который называют гостевым и всегда уступают.
А был ли мамин?
Она что-нибудь
и разговор сам собой завязывается, сплетается с движением рук, словно узлы распутывают, слово за слово, вот и развязалась ситуация:
посуда перемыта - вытерта, обед готов, стол чистый, уже накрыт, мы сидим вокруг, чай попиваем, кто курит - покуриваем, хохочем, на поверку ведь все - проще простого, только надо выговориться человеку дать, только акценты переставить, пылу-жару поубавить, да гордыню обуздать.
Если же беда серьезная, мама оставляла дела и шла.
О ней неправильно было бы сказать - "бросала все", так же, как она не "спасала" людей, но "выручала из беды".
Вот как она однажды спасала.
Мы летом в деревне на берегу реки.
Река в этом месте капризная, ниже нас по течению - водоворот, которого мы панически боимся. Я еще не умею плавать. Мама плавает плохо. Девочка лет десяти заигралась в воде, забылась что ли, её стало тащить в водоворот. Она барахтается против течения, орет. Дачники все забегали по берегу. Мама отложила вязание, обстоятельно как-то огляделась, зашла выше и этак не торопясь, по-женски поплыла "на боку". Её вмиг поднесло точно к де-вочке. И вот мы смотрим:
– Что же она делает?!
Она вовсе не вытаскивает девчонку, а толкает её от водоворота к середине реки, "на глубину", куда вообще уж никто не суется.
– Куда? Поворачивай! Совсем рехнулась!
– все кричат.
Там, на глубине, они обе стали булькаться, скрываться под водой, тонуть, судорожно обнявшись. Но вот их крутануло и выбросило течением на отмель далеко за водоворотом.
Тогда только все разгадали мамин расчет.
Ее всегда считали мужественной, даже суровой. Но впечатление оседает по результату. Я видела мамино лицо, - оно совсем не было мужественным, у ней дрожали губы, как собираются заплакать. Движения её были медленнее обычного, хотя она вообще лишена суетливости, просто я знаю, - так она замедляется, когда обдумывает, как поступить, и когда ей трудно решиться.
Но глаза у нее всегда умные, знают, - будет так, как решила. И глазомер у нее точный.
Я же и говорю, - она не "бросалась спасать", она из беды выручала.
Но таких очевидных случаев "опубликовать" себя выпадает не столь уж много. Известно также, что в острых ситуациях нам удается превзойти себя, вздуться воздушным шаром душевного порыва над заданным уровнем своих возможностей, после чего душа наша съеживается и опадает.
Иной
Мамины поступки ложились плотно и ровно, даже значительные, она ставила в ряд обычного. Её харaктерный портрет - портрет спокойного достоинства. При этом она была хохотушкой - пожалуй, самая неожиданная и ласковая черта в ней. Глубина переживания её совпадала с внутренним слухом, которым она слышала людей.
Я вижу её... чаще на кухне, конечно, - штопает? вяжет? Юрка Петрусев рассказывает ей о своих конструкторских затеях. Сделал бумажный самолетик:
– Видите как летит?
– потом подогнул крылья, что-то подрезал, подмял:
– А теперь смотрите!
– мама заинтересовано следит поверх очков, как самолетик спланировал на метр дальше.
– А в формулах хотите?
– и он выписывает на обеденных салфетках расчеты; рисует силуэты самолетов, - пузатый "АН" похож на утку в полете, мама радостно смеется;
схемы, формулы, - они по ходу разговора густо обрастают рисунками, фигурами, узорами, витиеватой вязью орнамента беседы...
Или это Юрка Ромащенко? Заводит в надцатый раз пластинку Баха, - у него "такой период", и тащит маму в надцатый же раз послушать особенную там "триольку".
Она отряхивает мокрые руки, - стирает?
Она не стыдится признаться, что не понимает в музыке, но покорно становится и слушает "триольку"...
Или то Вовка... (о, их много перечислять),
Надька, Ирка, Леха...
Они часто приходят не ко мне, а прямо к маме. Или лучше, - мы часто приходим к моей маме без меня. Как? А вот так. Как ее друзья.
Вовсе не значит, что она разбирается во всех наших вопросах и выкладках. Она просто любит нас.
Всех подряд? Тоже нет.
Это я влюблена во всех без оглядки и выбора. Теперь только я могу ее глазами увидеть себя, мчащуюся с идиотической щенячьей улыбкой, заломив уши до глухоты, за каждым, кто поманит, или от кого пахнет вкусненьким. Я цепляю за полы и заглядываю в глаза, опережая готовным пониманием, а пинок зализываю счастливым языком, - это я не оказалась достаточно хороша, чтобы меня полюбили. Я тащу в дом встречных и поперек-идущих, - как же?
– раз наш дом широк, ты же сама меня научила, принимай, может быть им нужно...
Во мне теперь болит её сердце, а точного глазомера я так и не обрела.
Мы ссорились. Иногда она была права, иногда я. О моей "всеядности" долгий разговор. Но об этом в следующий раз.
Мама умела принять, но умела и отпустить. Терпимость ее была выше обычных мерок.
Мы любим до оскомины метафору - Мать-Земля:
накормит - укроет - погребет.
Но редко говорим о Силе Притяжения.
Конечно, падают на ту же землю, и припадают, и кривые мы на ней, и убогие,