Мое время
Шрифт:
Мне кажется, форма выражения альянса "Я - Время" есть Исповедь.
Исповедь же - не перечень фактов биографии, не сообщение интимных событий с (умеренной?) откровенностью: как же, - из кожи лезем, чтобы отразить "подлин-ные события"!
но Исповедь - творчество.
Да, подлинное, искреннее самовыражение
отношения своего
к Миру, к людям
и к событиям.
Впрочем, такое творчество всегда исповедь.
И тогда осуществляется преображение
"Время -
Я вижу у человека три возможных к тому ипостаси,
общечеловеческих, данных каждому в переживание,
то есть, следовательно, возможность Хорала.
Будет три части.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
МИФОЛОГИЯ ДЕТСТВА
В детстве мы не знаем времени. Его размерность
условна, внутренне не необходима. Время само совпадает с нами своей иррациональной природой:
– прошлого уже нет, и мы не отмечаем его,
не жалеем, не осознаем памяти;
– будущего еще нет, мы ничего о нем не знаем,
не томимся и не ждем;
– а настоящее - растет в нас бытием, как судьба,
но это мы потом оглянемся.
Мгновения детства имеют длительность состояния,
действия, когда мы вдруг замечаем их:
бегу...; смеюсь...; плачу...; смотрю...; ...
И эти куски времени конечны, разрывны,
неоднородны, обратимы.
Как в Мифе.
Наши действия мы единожды переживаем впервые,
словно прадействия,
потом многократно изменяясь, обогащаясь оттенками, они все же неизменны (мы всегда плачем и смеемся, удивляемся и страшимся, ..., как это было в первый раз),
и они таковы, как у всех людей,
сейчас, и во все времена,
и повторность действий - это истина Чуда,
которая лежит в основе Мифа.
Да, мир ребенка - "произносимый обряд", то есть
Миф.
Мы повторяем собой события прошлого,
и у тайны этой форма вневременности
Вот Сейчас и Вот Здесь
(как прекрасно у Томаса Манна).
Мир ребенка одухотворен, - свою душу он
вкладывает в вещи и вслушивается в сокровенную
душу вещей:
его мироощущение - эмоциональное вживание
в явления и вещи;
его дни - несменяемая смена,
круг, без причин и следствий,
в каждой точке которого вспыхивает
ослепительное Вдруг!
И главные законы там:
сопереживание, сопричастность событиям,
волшебная игра сходств и тождеств,
и Вера.
И конечно, "произносимый", - первое детское
творчество - слово, много-образное, метафорическое, пусть это всего лишь обозначение вещи, но оно имеет смысл Имени, то есть Вещи в целом, Мира в целом.
Потом взрослые, мы ищем новые имена,
анализируем, уточняем, используем, и вновь
приходим к
Детство наше - открытие Мира,
Откровение, как первопричина Всего,
как совпадение личного Мифа с действительностью - осуществленное Чудо.
Владею только памятью.
Говорят, мне не было года, когда я болела воспалением легких. Помню, - меня заворачивают в горчицу: едко, горячо, реву, бессильна. В комнате две двери, всегда помню стеклянную, как Она за нею сначала появляется, входит, приходит,
кто Она? приход спасителен.
Всегда в мягко коричневом. С тех пор этот цвет мне
покоен. Перестаю плакать.
Коричневый - мамин цвет,
– прогоревший красный, цвет глубинного тела;
сокровенный;
коричневое золото маминых глаз;
самый живой и покойный цвет:
шершавость нагретого дерева под ладонями,
собачья шерсть, взъерошенная пальцами,
коричневая изрезанность стариковского лица,
коричневая нежность тела под солнцем,
сухой жар загорелых камешков на берегу;
коричневый запах кофейных зерен;
самое коричневое слово - шоколад;
и самый коричневый вкус - у хлеба, горячего,
с поджаренной горбушкой;
"интеллектуальный" коричневый
кожа старинных книг;
и коричневая горечь - глазные впадины,
обитые горячей кожей.
* * *
Тепло ладошкам трогать дерево: деревянные перила, крыльцо, кольчатые срезы бревен,
не знаю как, знаю, - весна начинается теплом дерева.
Меня поставили в перевернутую табуретку на крыльце, тянусь к прохожим. Солнце заливает глаза.
Можно ли назвать это памятью в обычном смысле?
Ведь мне тогда не были открыты еще названия вещей, да кажется, и не интересовали. Я словно пришла в знакомое, что всегда знала, потом вдруг забыла
и медленно послеобморочно вспоминаю, узнаю,
да, все верно, все на местах.
Потом забуду опять,
это появится соотношение вещей со мною.
Помню: деревянная стена, завалинка с песком, песка много, красные ягоды рябины высоко, жду, когда сорвут,
и праздник - красные ягоды растут снова в песке.
* * *
На полу лежит горкой картошка.
Перебирают, - очень порченную есть сразу, не очень
растянуть. Приятно, весело катать картофелину из угла в угол, взрослый предмет катать, как камешек, как мячик.
Мячики нам делали из тряпок.
Картошкины неровности делают движение очень живым и забавным,
словно серый уморительный зверок неуклюже бежит по полу.
Вдруг палец провалился в гниль. Кричу (и сейчас кричу) от ужаса неожиданности, скрытой в вещах.
* * *