Моё – Ей

Бальмонт Константин Дмитриевич

Обитель смарагдов

По зеленым зыбям бора, По верхушкам по лесным, Ходит рокот разговора, Изумрудный веет дым. В этой пустыни сосновой Говорит сосна к сосне Об игре минуты новой, Звонкой в солнечном огне. Был зимой он в переделке, Вековой высокий бор. Хоронились в дуплах белки, Слыша свист и вьюжный хор. Только выглянут из щелки, И опять скорей в дупло. А в ночах тоскуют волки, Алчный глаз горит светло. И поджарая волчица, Запрокинув кверху пасть, Ноет-воет как вдовица, Голод – лютая напасть. Были стойкие морозы, Стыли

груды облаков, Как придуманные козы Возле снящихся быков. Вскаркнув, падали вороны, Замерзая налету. В сосны вложенные звоны Обращались в хрипоту. Но мороз к морозу лютый, Гаркнув, бросил булаву, И весеннею минутой Солнце вышло в синеву. Белка к белке говорила, Вскачь опрыгав сосен пять, Что размывчивая сила Огнесветится опять. Нет запястий из жемчужин, Растопились бусы льдин, И зеленый говор дружен Колоколящих вершин. Волнозвонный рокот хора Возвещает по верхам: – «Изумрудной Деве Бора Ныне день введенья в храм».

Воистину

Мне хочется грусти утонченно-нежной, которой минувшего жаль. Вся в кружеве черном, с улыбкой печальной, она открывает мне даль. Из комнаты тесной, где стынут портреты, она отворяет мне дверь. Туда, где не спеты живые заветы, все – завтра и только – теперь. Повисли сережки березы плакучей, на иве желтеют цветы. Христосуясь с милым, «Воистину!» молвив, мне душу овеяла ты. «Воскресе! Воскресе!» В церковной завесе все складки вещали о том. В усадьбе, и в саде, и в поле, и в лесе весь воздух был полон Христом. Из черной земли, из разъятой, богатой, дышала воскресшая весть. Зеленые травки качались, встречались, в лучах расцвечались, не счесть. Малиновка пела, скворцы суетились, от ласточки – каждой избой Как будто владело не горе, не дело, а щебет и сон голубой. Кто мог бы подумать, что древле распятый узнает распятье опять, Что в жизни и жизни порвутся напрасно, кровавую примут печать. Ты, с кроткой улыбкой, вся в облаке черном, зажги безглагольно свечу. И молви, когда же не тенью пойду я, а к новым лучам по лучу, Когда истощатся бесовские дымы, в которых вся жизнь – водоверть? И молвлю «Воскресе!», воистину слыша, что смертью исчерпана смерть.

В несбыточном

1

Когда чрезмерны стали в сердце муки, Я пал, я спал, изжален сонмом зол. И дух из тела спящего исшел, Двойник простер белеющие руки. Быстрей стрелы, побывшей в звонком луке, Я минул тьму дорог, лесов и сел. Мой дух был там, где мирный дремлет дол, Где первых милых песен млели звуки. Меня узнала вещая земля. Ведь я был бел, был легок, чист, белее, Чем в миг расцвета водная лилея. И ветер, чуть травинки шевеля, Все мороки отвеял, тихо вея. «Свершилось!» Прошептал. «Иди скорее!»

2

Качали мерный звон колокола. На колокольне крест светился златом. Дышала кашка сладким ароматом, И алая гвоздика расцвела. Всходили дымы мирного села, И таяли на небе синеватом. Молодка промелькнула желтым платом, В двух ведрах влага свежая светла. Передо мной – бесчисленные нивы. Как много вольный труд добра принес. Ячмень, пшеница, греча, рожь, овес. Приветный край, широкий и счастливый. И ластится ко мне дворовый пес. И конь заржал, потряхивая гривой.

Вязь из жемчугов

1

Когда весной, ребенком, утром, рано, Я жаворонка слышал в первый раз, Казалось мне, что в воздухе – рассказ Весны из огнецветного тумана. Поздней я слышал в храме вспев органа, И радугой горел в душе алмаз, Ответный вспев размерно пел и гас. Но самый яркий – голос Океана. В нем слитный гул несчитанных веков, В нем плещет довременное мечтанье, Из самых первых далей мирозданья. И дух, освободившись от оков, Прияв – в ночи – безбрежного рыданья, Совьет венец из древних жемчугов.

2

Раскрыт на небе огненный альков, Сверкают канделябры неземные. Зажженные

сто тысяч лет впервые. Быть может, прежде. Прежде всяких снов. Душа своих касается основ. Отдернут полог. Чу! Сторожевые Поют в безгласьи гимны мировые, Созвездьями раскинутых шатров. Алмазные там скованы скрижали Законом неуклонного ума, В котором вечность говорит сама. От бездны к бездне зовы побежали. И вторит к сердцу говор в пенном вале, Что нет, не дремлет творческая тьма.

3

В душе растут родные терема. Леса, луга, деревни и станицы. Родные лики. Песнь родимой птицы. Весна и побежденная зима. Вновь будут полны наши закрома Отборной ржи и золотой пшеницы. В объеме Миротворческой Десницы Пространна ясность, только час – чума. Опять ребенку, вешним утром, рано, В стозвучном гуле дружных голосов, Споет благословенье шум лесов. И песня, долетев из-за кургана, В блаженный час разъятья темных ков, Рассыплет вязь из древних жемчугов.

Медвяная тишь

Медвяная тишь от луны округлой и желтоогромной В сосновом лесу разлилась, дремотный безмолвствует бор. И только по самым верхам скользит ветерок неуемный, И между высоких вершин чуть слышный идет разговор. Далеко родимая Мать от Волги глядит до Урала, От Белой волны на Закат, глядит чрез Алтай на Восток. Атлантика мне говорит, что ждать остается мне мало, К Родимой моей припаду, чуть только означится срок.

Под солнцем

Под Солнцем пламенным, над влагой темно-синей, Небесным золотом согрет и озарен, Я слышу Океан как сонмы веретен, Я вижу пряжу волн с игрой внезапной линий. Тоска изгнания, весь крестный путь пустыней, Вдруг превращается в цветущий гудом лен, Мгновенный снег валов – как белизна знамен, Мечта-лампада мне непозабытых скиний. Морские пропасти глубинней всех земных. Непобедимый смерч – вся ярость духа злого. Здесь Хаос в реве мнит, что он всему основа. Но миг спокойствия, благопристойно тих, Мне четко говорит: «В начале было Слово!» Земля есть Солнечный, пропетый Морем, стих.

Верная гостья

Я вновь с тобой, моя усталая, Но все не спящая тоска. С тобой сегодня побыл мало я. Бежим. Летим. Уйдем в века. Когда еще я был стреляющим Из лука в зверя дикарем, Шаманом, по костру гадающим, В морях разбойником-царем, – При самом первом достижении, Дикарку на колени взяв, Я слышал в синем отделении Напев меня зовущих трав. Вот только к радости касавшийся, Бледнел, не двигалась рука. И в дали, в высоту раздавшейся, Манила властная тоска. Я уходил. И Гималаями Меня водил Треликий бог. Внизу чернели люди стаями. Кругом был камень, снег и мох. Я пел в тиши убогой хижины, Топор вонзая вкось по пню, Того, кем мысли не обижены, Миродержавный вспев Огню. Избранник вещий меж избранников, Средь нижних, меж людей, изгой, Я пел Огню напевы странников С моей подругой дорогой. Подруга – ты. Тобой ужалены, Сплетали мысли звенья слов. И довременные развалины Слагались в храме для богов. Построив здания словесные, Не презрив гонг и барабан, Ушел я в дали неизвестные Тобой указанных мне стран. Но каждый раз, когда мне синяя Цвела страна издалека, Я приходил – и был в пустыне я, И вновь со мной была тоска. И каждый раз, когда свершения Предельно были хороши, Ко мне рыдающее пение Взметалось в тайностях души. И в эти дни, когда ответами Разбиты все вопросы в прах, И все напевы стали спетыми, И каждый ведом стал размах, – Лишь ты жива еще, стозвонная, В тебе бурлящая река, О, неисчерпанно-бездонная, Моя бессонная тоска.