Модератор реальности
Шрифт:
Надо хорошенько промыть и обработать… Эй!
Держа на весу ладошку с каплей мыла, Татьяна нагнулась и посмотрела на срез носика крана. Воды не увидела. Она открутила ручку до упора – результата ноль.
– Ну вот…
Да нет, не может быть. Таким учреждениям, как роддом, без воды никак. Татьяна засунула в носик мизинец и слегка повертела там. Странно… Придется, наверно, бежать искать другой умывальник. Ага, с мылом в одной руке, с пузырьком в другой… Попадаться кому-нибудь на глаза ой как не хотелось.
Медсестра вздохнула и выдернула палец из крана.
Мизинец почему-то оказался длиннее
Вещество оказалось вязким и липким. Жгут не порвался, а размножился, вцепившись теперь и в другую руку. Сделав непроизвольно шаг назад, Татьяна отчаянно затрясла руками. Зеленые струи, обвив кисти и запястья, стали растекаться по коже, размазываться… Она поднесла ладони ближе к лицу.
Закричать Татьяна не успела. Когда она заметила, что ее кисти потеряли всякую форму и зелень жадно ползет к локтям, съедая рукава халата и то, что под ними, когда она с усилием открыла сведенный судорогой ужаса рот… Из всех красок в глазах осталась только одна.
Зеленая.
Народу в вагоне метро оказалось, на удивление, немного. По крайней мере, в первом, в который и заскочили друзья-товарищи. Возможно, для выходного, да еще и праздничного дня было еще слишком рано. Простой люд, тот, что уже не спит и еще не празднует, включает телевизор с трансляцией московского парада по всем каналам и идет заниматься неспешными делами по дому. Ветераны достают из шкафов старую форму (у кого есть) с орденами, бережно раскладывают на диване и, присев рядом, якобы передохнуть, внутренне готовятся услышать легкий металлический перезвон на груди. Звон, который они решаются услышать раз в год. Звон памяти. А молодежь, скорее всего, банально дрыхнет.
Впрочем, конечно же, не все. В задней части вагона, заняв оба трехместных сиденья, расположилась шумная компания длинноволосых переростков раннестуденческо-позднепэтэушного возраста. Уже подогретые, из тех, кому все равно, что праздновать. И ветеран один имелся. Сидел впереди, прямо напротив Славы с Димкой. Опершись руками с узловатыми фалангами пальцев на отшлифованную ладонями такую же узловатую трость, наблюдал из-под насупленных седых бровей за распоясавшейся молодежью.
– Фрицы… – Рядок медалей на поношенном пиджаке отозвался на реплику гневным звоном. – Тьфу!
Старик перевел тяжелый взгляд на Кроткова с Базовым.
– Впрочем, куда им до фрицев?.. Те порядок чтили, умнее были… Если б они такие патлы отпускали, не мы бы их побили, а вши. – И, скользнув глазами по коротким прическам друзей, без всякого перехода: – Солдаты?
– Никак нет! – Димон выпрямил спину и весело отрапортовал: – Курсанты, товарищ командир!
– Звание? – Ветеран коротко ударил тростью в пол.
– Старший сержант! – Дмитрий вскочил с сиденья и картинно щелкнул каблуками. Кивнув на Славу, добавил: – И сержант.
– Юродствуешь? –
Димка присел.
– А что парад-то не смотрите, дедушка?
– Парад?!! – Старик аж подскочил. – Это парад?!! – Он неопределенно махнул тростью куда-то в сторону. – Это в сорок пятом был парад. Такие люди на трибуне мавзолея стояли – было кому честь отдавать. А сейчас там кто? Мишка меченый – главковерх?!! Да он только с виноградниками воевать может. Тьфу! Позор, а не парад…
Дед затих так же быстро, как и вспыхнул.
– Эх, сынок, – ветеран вздохнул. – Да если б я тогда, в войну, только подумать мог, что генеральный секретарь партии может так нашу Победу просрать… – Он чуть помолчал. – Вовек бы из крымских катакомб не вылезал. Хоть бы винтовка моя при мне осталась…
Димон открыл было рот, дабы поподробнее расспросить старика о катакомбах, но именно в этот момент из кабины машиниста раздался звон разбившегося стекла, поезд резко затормозил и остановился. Свет в вагоне погас, уступив место нескольким тусклым лампочкам аварийного освещения. Слава поднялся с сиденья, на которое его опрокинула сила инерции, и огляделся в поисках прозвеневшего куда-то Димкиного портфеля. С задней площадки вагона доносилась тяжелая возня и приглушенная ругань. Там же, в корме, раздался тяжелый удар по крыше.
– Ну вот, приехали… – Димон поднялся сам и помог подняться ветерану, подобрав попутно с пола и вручив ему трость. – Действительно, бардак в стране Советов…
Дедок никак не прокомментировал происшедшее, только, напряженно сжав в руках свою палку и перехватив ее наподобие винтовки, присмотрелся к возне у задних дверей.
– Чего встали, интересно?
Слава подошел к двери кабины машиниста, прислонил к переборке ухо и прислушался. Сквозь пластик доносилось неразборчивое бормотание рации. Кротков надавил на ручку запертой двери и, не получив никакого результата, постучался костяшками пальцев.
– Эй, на мостике! Тут пассажиры волнуются – кого стоим?
Ответа не последовало, и Слава, пожав плечами, снова уселся на лавку. Встретившись взглядом с Дмитрием, пожал плечами еще раз. Неожиданно ветеран схватил Димона за рукав. Курсанты проследили направление напряженного взгляда деда. В тусклом свете аварийных ламп на задних сиденьях вагона им предстала какая-то непонятная картина. Компании беспокойных пассажиров там не наблюдалось.
– Фрицы! – взвизгнул ветеран и бросился в корму с тростью наперевес.
Друзья вскочили с лавок и, чуть не столкнувшись лбами, метнулись за дедом. Старик резко затормозил метрах в четырех от торцевой стены вагона и перехватил свою палку горизонтально. Курсанты, наткнувшись на трость животами, замерли.
– Стоять! – Ветеран опустил трость и ткнул ее концом под ноги. – И здесь достали, атакуют…
Слава опустил глаза к полу. Между задними сиденьями расползалась непонятная зеленоватая куча, из-под которой быстро разбегалась в стороны прозрачная лужа. В воде медленно перекатывались разнокалиберные пуговицы и мелкие монеты. На самом краю кучи зеленая субстанция не торопясь погребала под собой электронные часы на металлическом браслете.