Модельерша
Шрифт:
И опять все повторилось. Мне позвонила Ирка, а ей Лялька, а может, и Катька, одним словом, созвонились все наши, оказалось, что у Натальи какой-то новый отпадной роман.
— И снова она останется с носом, потому что у нее болезнь такая, хроническая, увидишь, случайная краля подвернется и оттяпает у нее поэта!
— Кого?!
— Поэта. — Иришка хихикнула. — Какой-то известный стихоплет. Мы с ней договорились завтра пойти к нему в гости. Пусть он мне книжку свою подпишет, внукам будет приятно. Шурик согласился даже с нашей девкой посидеть, а я ее накормлю, будет дрыхнуть как миленькая. И Лялька,
— О, прекрасно, если и ты к нам присоединишься, — обрадовалась Наталья, когда я ей позвонила, — он страшно симпатичный, симпатяжка такой в стиле рококо, ты, конечно, его знаешь, он постоянно в телевизоре торчит как заставка. Мартынов его фамилия.
— Это его прапрадедушка Лермонтова того?
— Нет, — она засмеялась.
— Хоть бы фамилию сменил, деятель!
Наталья опять засмеялась.
— Кажется, я его вспомнила, у него еще такой голос плаксивый.
— Приятный у него голосок!
Смутно маячил в памяти какой-то кудрявенький с длинным носом.
— И нос, как у Буратино?
— Нет, что ты! Он на Мальвину больше похож, такой миленький!
Наталья хохотала, как дитя. Мы договорились встретиться возле дома, где поэт проживает.
По дороге девицы ворковали. Лялька с придыханием описывала неземные достоинства своего жениха-директора. Мужские и человеческие достоинства вообще как-то неравномерно распределяются между директорами, бизнесменами и слесарями-сборщиками, к примеру, не удержалась и съязвила я. Настроение у меня, надо сказать, было препаршивым. Ирка стучала по асфальту итальянскими каблуками, нудно пересказывая в который раз, как ее гениальное дитя лопочет: "Курочку Рябу": дед би, би, баба би, би, би, ико па-о-о…
Я забыла сказать, что сеструха вырядилась как могла: обтянула фирменными штанами задницу, красную майку нацепила, обнажив все, что требует мода. А Лялька нарумянила свои персики, я хмыкнула — ну, точно как матрешка.
Слушать их было мне невмоготу. И Наталья представилась мне при свете гнусного настроения обыкновенной стервой. Что я мучилась, какая она — такая ли, другая ли, обычная стервозная бабец, хищная кошка, рысь, и никакой в ней глубины необыкновенной или интуиции потрясающей. Выдумки все мои. И фигура у меня лучше. А Ирка, и та, хоть она глупее Курочки Рябы, но смазливей Натальи. Ирка, кстати, и сочинила, что Наталья — настоящая ведьма. Начиталась ширпотреба, теперь у нее ведьмы и вампиры в башке, Ольга, ты не представляешь, но Шурик у меня отсасывает энергию, вот как она теперь соображает. Дура ты, говорю, ты просто устаешь, девчонка маленькая, а он жрет, как лев, надо без конца ему готовить. Сама ты дура, она еще и обижается, он точно вампир, вялый такой, только спирту жахнет — оживает.
Я спросила потом, шутя, у Натальи — ты, того этого, не ведьма? Ирина утверждает, что наверняка. Она как-то невесело рассмеялась:
— Сейчас каждая вторая интересничает, все в экстрасенсы записались, чтобы нравиться мужчинам.
Если он у тебя энергию ворует, что ты за него так держишься, клещами не оторвать? Ирка Шурику заливает, что может, если очень, ну просто очень сильно сосредоточится, сдвинуть взглядом зубочистку. И вбила ему в голову, что всегда точно почувствует, когда и с кем он ей изменит. А если вдруг узнает, то кое-чего его лишит. И поскольку Шурикина мамаша убеждена, что невестка сына приворожила (сын ей представляется умником и красавцем,
— Любопытно, девочки, влюблена ли она в своего поэта? — Ирка, наконец-то, сменила тему. — Он ей, конечно, стихи посвящает — средь шумного бала случайно, однажды я встретил тебя, была ты красива, но очень чего-то…
— Хороший поэт Тютчев, — Лялька сделала мечтательные глаза. Мы дошли до перекрестка и остановились.
— Наверное, посвящает, — сказала я, — она, кстати, просила обратить внимание, не стал ли у нее косить глаз.
— Чего?! — удивились Лялька и Иришка одновременно. Красный свет, прохода нет.
— Балдеет Наташка все, — осуждающе сказала сестра, — добалдеется. Старость у женщины быстро наступает.
— Точно, — подтвердила разумная Лялька, — она окажется, как попрыгунья-стрекоза!
— Уже зеленый свет, девочки, а мы все стоим и сплетничаем. Нехорошо.
— И не сплетничаем мы вовсе, — перебежав через дорогу, обиженно ответила мне Иришка, — мы ее жалеем. Она не понимает жизни — всегда была под родительским крылышком.
— Ну ты загнула! Ее мать бросила, когда она крошкой была, бабке с дедкой кинула, сирота она неприкаянная!
— Так это же еще лучше, — не согласилась с Лялькиным возражением Ирка, — бабки дают самое хорошее воспитание и обожают внуков.
Поэт жил в новенькой семнадцатиэтажке. Мы отыскали его подъезд. Наталья еще не подошла.
— Сейчас причапает, начнет свои фокусы показывать, ей бы моего Шурика, быстро бы дурь выбил!
— А знаете, что мой Олег про нее сказал… — понизив голос и оглянувшись, начала было Лялька. Но я прервала ее. Хватит нам уподобляться базарным торговкам. Наталья лучше всех нас в тысячу раз. Уж Ляльки, несомненно. Толстая кляча. Директорская жена будет, жиры бы свои лучше растопила, а то скоренько надоест своему хазбенду!
Во двор влетела Наталья.
— Милые вы мои! Как я рада вас видеть!
И я неожиданно догадалась, почему она решила, что у нее должен косить глаз: она ведь тоже — Натали!. .
Вчетвером мы утрамбовались в лифте и поднялись на девятый этаж.
Поэт Мартынов действительно оказался похожим на Мальвину.
… На газоне сидел кот. Он сливался со своей увеличенной тенью и казался не котом, а тигром. Осколки стекла поблескивали, как его выкатившиеся глаза. Мы возвращались вдвоем с Натальей. Иришка и Лялька умчались на такси — их ждали. А меня Игорь сегодня вряд ли рассчитывал видеть, и нарываться на его очередную шамаханскую шмару, как выразилась бы Катька, отказавшаяся с нами идти к поэту, не хотелось. И я свернула вместе с Натальей к ее дому.
В ее комнате на стене появился новый рисунок — небольшой светлый коттеджик, похожий по форме на НЛО.
Мы пили чай, за окном пошел дождь, его мерный шум навевал на меня, как, наверное, на всех людей, тихую щемящую грусть. Исчезни я сейчас совсем из Натальиной жизни, печально подумалось мне, она вряд ли вспомнит обо мне, я для нее — случайная попутчица в купе несущегося сквозь ночь скорого поезда и только… Что-то подобное я попыталась ей объяснить.
— О чем жалеть, ведь каждый в мире странник, придет, зайдет и вновь оставит дом… — Она приоткрыла окно сильнее. Казалось, дождь шумел уже прямо в комнате.