Модель
Шрифт:
А остальное — просто непонятно.
Я приехала из… — она назвала одну из прибалтийских республик; и мне пришлось помножить приблизительное знание европейской географии на полный демографический профанизм самой простой формой согласия:
— Ага. — Что я еще мог сказать в ответ на информацию, не требующую никаких комментариев.
— А вы хотели бы жить в империи? — Девушка задала этот вопрос так, что мне стало понятно, что этот вопрос промежуточный.
Но для того, чтобы последовали другие
И слава богу, что на мгновение:
— Нет.
— Почему?
— Потому что я хотел бы жить в республике.
— Почему?
— Потому что жители империи — подданные, а жители республики — граждане.
Я хотел бы быть гражданином, а не подданным.
Мне показалось, что сказанного мной было достаточно, хотя я мог бы добавить, что при империи система формирует человека для системы, а при республике — человек формирует систему для людей…
…Кажется, экзамен на знакомство я сдал, потому что она не замолчала, а спросила:
— Вы — художник?
— Как вы догадались? — ответил я вопросом на ее слова с явным знаком вопроса на конце фразы.
В то время я еще не подозревал, что количество вопросительных знаков в ее вопросах будет постоянно увеличиваться, а мне придется искать ответы на ее вопросы.
И вопросы эти иногда будут такими, что мне не останется ничего, кроме как изобретать новый орфографический знак.
Знак ответа.
А девушка продолжала улыбаться:
— На каменщика вы не похожи.
— А разве бывают люди, похожие на каменщиков?
— Бывают.
— И как же они выглядят? — спросил я девушку о неочевидном для меня.
И получил самый очевидный ответ:
— Как каменщики.
В этот момент колокол церкви Иоанна Воина, находившейся недалеко от Дома художников, пропел свою песню, и его голос достиг третьего этажа.
И красивая женщина, стоявшая рядом со мной, тихо проговаривала:
— Сколько в Москве церквей…
Восстанавливаете…
Развиваетесь…
Я повел себя еще тише — ничего не ответил красивой женщине: «В наше время, в двадцать первом веке, одни считают, что нужно строить храмы, другие считают, что нужно строить дороги.
Каждый полагая то — то, то другое — развитием».
Я промолчал не потому, что не знал этого.
А потому, что не знал — кто прав?
И не только в двадцать первом веке…
…Мы помолчали; и я подумал о том, что я, как художник создающий образы, сам являюсь образом для кого-то.
Но наше молчание было недлинным, потому что девушка спросила, указывая пальчиками ладошки на картину, возле которой мы стояли:
— Вам
Это произошло неумышленно и не оттого, что меня изначально заинтересовала картина.
Изначально меня заинтересовала девушка.
Хотя я и не предполагал, что она очень скоро может повести меня по дороге, на которой у меня не будет обратного пути.
— Да, — ответил я.
На картине был изображен угол дома, занесенного снегом, в вечернем освещении.
— Почему?
— Потому что эта картина позволяет что-то додумать.
— Что додумать?
— Додумать, например, то, что может находиться за углом этого дома.
И что произойдет в этом месте, когда наступит утро.
Я подумала о том же самом, — тихо сказала девушка и тут же, в одну строчку, спросила:
— А какие картины пишете вы?
— Что значит — какие картины? — улыбнулся я.
Мне всегда казалось, что описать картину — это все равно что пересказать спектакль.
И как в спектакле, кроме текста, есть главное — режиссура и исполнители: соавторы действа, так и в картине — есть некий стиль автора, который делает или не делает картину произведением искусства.
— Дело в том, что я учусь в МГУ на факультете истории искусств, — девушка разговаривала со мной, спокойно глядя мне в глаза. Но в ее интонациях было что-то не студенческое.
Так говорят не ученики, а научные работники, обладающие определенной практикой:
— И мне важно понять не только то, что вы изображаете, но и то, что вы исследуете. — Мне пришлось отвечать так же серьезно:
— Я исследую не ту жизнь, которая есть.
Та жизнь, которая есть, нуждается не в моих исследованиях.
Я исследую ту жизнь, какой она еще только может стать.
— Культура помогает людям понять эпоху, — проговорила она, и мне ничего не оставалось, как, соглашаясь с ней, добавить:
— Культура помогает эпохе понять людей.
— И вас всегда понимают ваши зрители?
— Не всегда.
— Вы от этого не страдаете?
— Нет.
— Почему?
— Потому что не только люди предъявляют определенные требования к живописи, но и живопись — предъявляет определенные требования к людям.
И я, как автор, не могу требовать от всех остальных людей того, что я требую от себя.
— Вы думаете — это происходит только с живописью?
— Нет, не только.
— А с чем еще, например?
— Например — с воспитанием детей.
— Вы думаете, что людям так уж необходимо думать о будущем для того, чтобы быть умными?