Моченые яблоки
Шрифт:
пели солдаты, проходя маршем по главной улице, и маленькая Лийзе в светлых кудряшках из-под соломенной шляпки, не понимая ничего из этой русской песни, запомнила на всю жизнь звучанье ее упоительных слов:
Наши жены — пушки заряжены, Вот где наши жены!Медные трубы, солнечный
Царская фамилия всегда останавливалась в доме графа Делагарди (сейчас здесь городская больница) на улице Ваба. С приездом царя в городе не прекращалось веселье. И не только солдаты пели, маршируя по улицам, но и в курзале, и в замковом парке все время звучала музыка, русское и немецкое пенье.
На набережной (она и сейчас называется променад, а раньше было целых три променада — Шоколадный променад, Графский и Большой) гуляли дамы под белыми кружевными зонтиками.
И потом, когда Лийзе подросла, когда ей было тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет, дамы все так же гуляли под зонтиками, так же пахли духами и сияли улыбками. Было уже, правда, не так весело, как когда-то, но все же, если удавалось, переделав уйму дел (Лийзе работала горничной у баронессы Ферзен), улизнуть из дома (отпросившись, разумеется), то… Ах, какой восторг охватывал девушку в этой чужой нарядной толпе! Грустно быть на празднике чужой, но все же как красиво вокруг, как нарядно!
Лийзе Ракасел прослужила у меня горничной 4 (четыре) года, причем я всегда была ею очень довольна. Она девушка вполне честная, услужливая, хорошего характера. Может ухаживать за больными, знает шитье и домашнюю починку, стирку и отлично гладит…
А ниже:
А еще ниже:
«Подпись руки барона Ферзена удостоверяю.
И на подписи печать полицейского пристава.
Пристав, разумеется, мог удостоверить только подпись самого барона, у баронессы права подписи не было. Зато было право оценивать работу горничной: «…и отлично гладит».
Читая, Виктор думает про Тоню (он всегда думает про нее). Когда-то вместе с ней и Климом ходили в туристские походы, горел, потрескивая, ночной костер в любимейшем месте — на Московском море. Что было делать, если она оказалась замужем, когда они познакомились? Познакомились в одном из походов. Там все просто и быстро возникает: знакомства, дружба. Считалось, что они дружат с Климом. Никто ничего никогда не узнал и сейчас не знает. И Антонина совсем не догадывается.
Когда Клим ушел от нее,
Виктор Васильев работал раньше наладчиком на «Первомайке». В типографию перешел из-за Тони, но она об этом не знает, он так ловко это обставил, никто ничего не понял. Тогда еще все вместе ходили в походы. Тоня заканчивала техникум и получила распределение в типографию.
— У вас там заработать можно? — спросил как-то Виктор, так небрежно спросил.
— Еще бы, — сказала Тоня. — Если, конечно, работать, а не вола вертеть.
По сравнению с комбинатом заработки, по правде говоря, были невысокие, но он все же перешел и делал вид, что очень доволен именно заработками. Вообще многое в нем выглядело не так, как было на самом деле. Считалось: «Васильев — этот копейки не упустит», «Васильеву лишь бы булькало, последнюю копейку спустит», «Чего не женится, дурак, за тридцать перевалило», «Кто за него пойдет, за забулдыгу?»
Виктор лишь посмеивался на все: пусть говорят.
Сейчас, читая эстонскую повесть, думал: Тоня была в Эстонии без него. Когда Клим купил мотоцикл, компания распалась. Они одни съездили в Ленинград, в Эстонию, в Одессу. Там попали в аварию, Клим сломал ногу, но и после этого ездили, хотя уже не так часто. Опять ходили вместе в походы, опять горел ночной костер на Селигере, на Московском море…
— А почему не может быть? — услышал вдруг Виктор. — Тихоня-тихоня, а дела проворачивает. Вообще-то письмо не про нее — про Алевтину, но и Антонина способствовала.
Виктор прислушался. У окна за столом сидели, попивая чай, Лена Ананьева из той смены и бригадир верстальщиков Тамара Ивановна.
— На месткоме так прямо и сказали: мы на личности, дескать, не посмотрим. Кто бы ни был виноват — ответит. Хищениям — заслон.
Виктор догадался: Ленка Ананьева — член месткома, сегодня заседание, поэтому она и вышла не в свою смену. И вот теперь несет что-то несусветное. Виктор бросился в конторку. Чего-то затевается — только это и понял. Спрашивать у Ананьевой — нечего и думать, подожмет губы: «А тебе что? Или ты тоже с этого имел?» Что-нибудь в этом роде. Заглянув в конторку, увидел: Тоня, Алевтина и Мария Николаевна о чем-то беседуют. У Тони лицо отсутствующее, как всегда, разговора будто не слышит. Алевтина обернулась. «Выйди-ка», — попросил он ее.
Никитин был удивлен мгновенному развороту событий: не успели прислать акт из ОБХСС, как председатель месткома доложил: «Мы, кажется, нашли виновных, Александр Николаевич. Цепочка длинная, но вытянем. Я на месткоме уже поставил ребром: укрывать никого не будем».
«Этот, — подумал Александр Николаевич, выслушав председателя месткома, — пожалуй, наломает дров, если его не остановить». Но останавливать, вникать было некогда — столько всяких дел! — да и нельзя, он же сам ему приказал: «Заслон хищениям — вот ваша задача».