Моченые яблоки

Алексеева Магда

Машина въехала в предместье и притормозила у ведра со сливами. Сразу же появилась старуха, она сидела в тени, под домом, темнолицая, в темном платке. Минут сорок назад, так же притормозив, остановились здесь с Климом и покупали сливы в новую, только что купленную на одесском Привозе корзинку. Теперь корзинка валяется в пыли рядом с мотоциклом, а сливы лопались под ногами, когда Клима несли к машине.

— Больница? — переспросила старуха. — Та есть рядом больница, вертайтесь назад, вон у ту вулицу…

Какой

нескончаемый день! Опять на выезде из города ловила попутку, опять ехала через переезд, мимо женщины в цветастом сарафане. «Не оставлять же в степи», — сказал Клим. Она думала иначе. «Да пропади он пропадом!» — вот как она думала. Но знала, что Клим не успокоится, пока не убедится, что мотоцикл жив-здоров, а когда приехала на то злосчастное место, стало и вовсе стыдно за свои мысли. Мотоцикл уже не валялся безжизненно у дороги, а был аккуратно прислонен к телеграфному столбу. И рядом на земле сидели те двое, что помогали нести Клима в машину.

— Вот караулим, — улыбнулся тот, что был старше.

Они были похожи, почти неразличимы. Но все же один казался постарше, он все время распоряжался, командовал, а младший только выполнял молча.

— Вы ключ привезли?

— Ключ?

— От зажигания.

— Нет…

Мужчины переглянулись.

— Может, он здесь где-нибудь? Надо поискать, — сказал старший.

Искали втроем. Тоня шарила руками в траве, трава была сухой и колючей. Тогда ее и спросили: «А у вас шпильки есть?» Оказывается, шпилька может заменить ключ!

— Вот беда-то… — Женщина протянула руку и дотронулась до Тониного плеча. — Замерзла?

Вместе с темнотой на степь с той стороны, где была дорога, двинулась прохлада, но с моря еще дуло теплом.

— Нет, — сказала Тоня, дрожа.

Мотор несколько раз чихнул и заработал настойчиво и ровно.

«А Клим не смог бы завести шпилькой», — подумала она, и острая, как любовь, жалость перехватила горло.

— Что делать-то будем? — громко спросил мужчина.

Тоня молчала. Надо было что-то говорить, но слова не получались.

— Отвези ее в больницу, ей к мужу надо, она и так тут с вами провозилась, — сказала женщина. — Мыслимо ли, от самого Калинина ехала, чтобы туточки застрять.

Клим, когда она вошла в палату, ничего про мотоцикл не спросил, глаза его странно блестели, и от лица шел жар.

— У тебя температура? — испуганно прошептала Тоня. В палате все спали. Оттого, что он не спрашивает про мотоцикл, она поняла, что ему плохо. — Сильно болит?

— Пить хочется, — свистящим шепотом ответил Клим.

…Утром, когда он еще спал, Тоня отправилась в город. Договорились: она приедет к семи утра на вокзал («А на какой вокзал?» — спросила Тоня. Мужчина посмотрел удивленно: «Как, на какой? На вокзал». Она поняла: здесь, как и у

них, один вокзал). Приедет на вокзал, а кто-то («или я, или братишка») приведет мотоцикл и поможет сдать в багаж.

На этом расстались ночью у ворот областной больницы. И вот она едет на вокзал через ранний утренний незнакомый город. «Алевтина обалдеет, когда узнает, — сонно думает она. — Клим проснется, ее нет, надо было хоть записку оставить…»

— Девушка, вы куда едете?

В первую минуту ничего не поняла: где она? Незнакомая женщина трясет за плечо.

— Вы куда едете?

Она едет в Одессу. С мужем. Она уже четыре года как замужем. Дома, в Калинине, все были против, чтоб ехали на мотоцикле, свекровь говорила: «Подумайте о ребенке!» — но Клим и слышать не хотел…

Наконец стало понятно: она заснула в трамвае.

— Мне надо на вокзал…

— Так вокзал уже проехали. Идемте, я вас провожу, вам обратно надо.

«Не хватало опоздать», — подумала Тоня и только тут испуганно вспомнила, что она не знает про человека, который привезет мотоцикл, ничего: ни где живет, ни как зовут. Если разминутся, она никогда его не найдет.

Но они не разминулись, он (это был младший из братьев) стоял там, где договорились: справа от главного входа.

— Боялся опоздать, от милиционеров ховался, задворками ехал, документов-то нету! — радостно говорил он.

Тоня смотрела с нежностью: при утреннем спокойном свете ему было лет шестнадцать, не больше.

— Тебе сколько лет? — спросила она.

— Восемнадцати еще нет. А что? — ответил он.

— Я тебе адрес запишу, ты к нам в Калинин приезжай, — сказала Тоня. Она не знала, что сделать для людей.

— Не, — засмеялся парень, — мне некогда, мне в армию скоро идти.

— Дид, у вас пече?

— Пече. А у вас?

Так начиналось утро. Потом в течение дня еще много раз:

— Дид, у вас пече?

— Пече. А у вас?

Дид упал с лестницы, когда лазил на чердак за табачным листом. «Будь он неладен, тот тютюн!» Теперь он весь в гипсе, как в панцире.

Утро начинается с надежды.

— Вот сдынут гипс (у него получается «хыпс»), рехент! — гудит дид.

— Да нет, — степенно отвечает Иван Данилович. Он моложе деда, и он скептик. — Гипс с вас не снимут, рано еще.

— Как рано? — волнуется дид. — Липень на дворе. Я третий мисяц лежу.

Тоне жалко деда, а Ивана Даниловича с его «самолетом» она не любит. У Ивана Даниловича сломано плечо, и он носит свою руку на таком устройстве, которое здесь называют «самолет».

Самый веселый человек в палате — Колька. Так же как Клим, он лежит на вытяжке — сломал ногу. Колька — строитель, упал с лесов, а до этого служил на флоте.