Мобберы

Рыжов Александр

– …случаем не газетчик?

– Что?

– Спрашиваю: ты не журналист?

– Нет, – Хрофт мотнул головой. – К чему спросил-то?

– Видишь ли… Журналистам в моб ход закрыт. Не любим мы их.

– Почему?

– Поймёшь. Значит, не журналист?

– А ты случаем не баба? – спросил Хрофт с издёвкой.

Джима от изумления пригвоздило к полу.

– С чего ты взял?

– Ридикюль у тебя дамский, – и Хрофт небрежно указал на маленькую сумочку, комковатым чёрным пирожком лежавшую на диване.

– Это не моё, – сказал Джим и сделался пунцовым.

– Ок, ближе к ветру. Моб – это хо. Дальше что?

– Я

сказал, что моб – это хорошо. Моб – это невероятно хорошо, приятель.

– Примем к сведению. Давай конкретику.

– Будет тебе конкретика, – Джим положил на колени Хрофту пачку страниц с компьютерным текстом. – Читай.

– «Вспышка толпы, – прочёл Хрофт. – Именно так переводится с английского слово „флэшмоб“. Суть этого явления в том, что любое множество людей договаривается о синхронном выполнении неких заранее скоординированных действий. Информация, что, когда и в каком месте нужно будет сделать, распространяется через Интернет…» Гм… «Считается, что флэшмоб родился в Америке летом 2003 года, когда человеку по имени Билл удалось путём рассылки электронных и SMS-сообщений добиться, чтобы полторы сотни незнакомых друг с другом нью-йоркцев собрались в одном супермаркете на Манхэттене и попросили продать им мифический „коврик для любви“ стоимостью в десять тысяч долларов…» – Хрофт поднял удивлённые глаза: – Не пойму, в чём фишка?

– Не поймёшь? – На худом лице Джима отобразилась работа мысли. – Понять непросто, но всё-таки попробуй.

Очередной железнодорожный состав надвигался медленно, и голос Джима влипал в него, как муха в бутон цветка-росянки.

– Представь, что ты участвуешь в мобе. Улица… люди ни о чём не… И вот…исходит… – Джим с досадой повернулся к содрогавшемуся оконному стеклу, – …адно… читай пока.

Хрофт углубился в чтение и узнал, что последователи бесфамильного Билла называют себя мобберами. Они не имеют отношения ни к одной политической или общественной организации, не участвуют в акциях протеста или поддержки, не занимаются рекламой, не стремятся к популярности.

– К чему же они стремятся?

– К чему? – голос Джима отпочковался от затихающего гула. – К удовольствию!

Хрофт заворочался в кресле, всхлипнули пружины.

– Когда тебя принимают за дебила – удовольствие?

С соседнего кресла сорвался Санчес и, оттеснив Джима, забегал по комнате.

– Пойми! Когда один чувак стоит и тычет пальцем в небо, где ничего нет, его примут за дебила. Но когда двадцать чуваков собираются вместе и начинают тыкать пальцами в небо, где ничего нет, пипл, который не в курсе, начинает реально съезжать с катушек. Когда один выходит на улицу в разноцветных ботинках, над ним зубоскалят. Когда выходит двадцать – у народа срывает крышу: а может, не эти двадцать дебилы, а все остальные, которые чего-то в этом мире не догоняют? И вот, когда ты играешь моб и видишь все эти лица вокруг, когда чувствуешь, что народ в ступоре, это, брат, такой кайф!..

– Правда? – Хрофт серьёзно посмотрел на Джима.

– Санчес объяснил несколько примитивно, – поморщился хозяин, – но у каждого своё восприятие… Главное, что мобберы как бы показывают толпе кусочек другой, неведомой яви. Открывают дверь в параллельный… хотя почему в параллельный?… в перпендикулярный мир, который ни умом не понять, ни аршином не измерить. Это их собственный мир, они его сами придумывают.

Они – посвящённые. Прочим остаётся только смотреть и завидовать.

Хрофт подумал о своих игрушках. А что? Это ведь тоже дверца в перпендикулярный мир, куда никогда не проникнуть тем, кто в него не верит. Сколько раз видел, как непосвящённые крутили пальцем у виска, прикалывались: мол, сдвиг у ребят по фазе…

– Стало быть, это игра?

– Скорее, искусство. Искусство моноцентрических агломераций. Каждый моб – своего рода коллективное произведение, в создании которого участвуют не только те, кто его придумал и осуществляет, но и те, кто при этом присутствует. Получается творческий симбиоз, где один автор действует сознательно, а другой – невольно. Получается спектакль с элементами экспромта. Короткий, но иногда очень захватывающий. Моб редко длится больше трёх-пяти минут. За это время его участники должны успеть привлечь к себе внимание, всех ошеломить, а после тихо раствориться в людской массе, из которой они вышли. Мы ведь не отделяем себя от массы, мы её часть, мы…

Голос Джима опять съела электричка. Пока грохот сотрясал стены, Хрофт сидел погружённый в размышления.

– Ок, – сказал он, когда восстановилась тишина. – Кто может записаться в вашу дружину?

– Кто угодно, – отозвался Джим. – Если его цель – играть мобы и получать удовольствие, милости просим. К сожалению, господа репортёры часто пишут о нас всякую галиматью, извращают саму идею флэшмоба, низводят его до уровня увеселения. Нам это не нравится. Поэтому я и спросил, не журналист ли ты.

– Нет, – ухмыльнулся Хрофт. – Я их сам не люблю. Про нас тоже много дичи пишут.

– К тому же моб срабатывает только тогда, когда окружающие о нём не осведомлены. Сценарии мы распространяем через свои сайты. Вообрази, что получится, если их начнут печатать в газетах. Тогда всё будет известно заранее и эффект неожиданности пропадёт.

На поясе Хрофта затрепыхался сотовый.

– У аппарата. Асмуд? Мир тебе. Не, я не дома. В Купчино, на стрелке. Сейчас освобожусь. Ты на колёсах? Тогда заезжай, подбросишь меня до Озерков.

Хрофт продиктовал адрес, заскорузлым пальцем вернул панель телефона на место, протянул Джиму бумаги.

– Ладно, в суть я въехал. Теперь вот ещё вопрос. Как бы на ваш прикол изнутри посмотреть?

– В смысле, поучаствовать? – уточнил Джим. – Нет проблем. Завтра в полдень намечается моб у Ладожского вокзала. Сцен обкатанный: все приходим к вокзалу с перебинтованной правой рукой и бродим в пределах взаимной видимости. На двенадцать-десять ставим на мобильники напоминалку, по сигналу снимаем бинты и бросаем в урны. Обязательно в урны, не на асфальт! Мобберы законов не нарушают. Ни гражданских, ни этических.

– Усёк. А зачем бинты?

– Не запаривайся, – вмешался Санчес. – Сцен отменный! Мы его уже три раза играли. Эффект – супер! У мещан глаза по пятаку, некоторые бабки с непонятки в обморок грохались… – Санчес с блаженной физиономией бухнулся на диван, но тут же подпрыгнул, точно ему в задний проход воткнули паяльник. – Джим! Я такой сцен придумал, закачаешься! Называется «Диоген». Выходим днём с карманными фонариками на Невский и ищем… ну, допустим, Эдика.

– Какого Эдика?

– Неважно. Абстрактного. Кричим, зовём, у людей интересуемся: вы Эдика не встречали? Клёво, а?