Многоликое средневековье
Шрифт:
Когда бы ослицею вы стали,
Моя владычица, я вас
Не бросил бы в тот час печали,
В тот злополучный, страшный час.
Я сам готов бы был кусаться,
Я сам готов бы был лягаться,
Носил бы тяжести, как мог,
И поедал чертополох, -
И все бы, все переносил,
Но вас по-прежнему любил.
Тут вдруг заиграл орган в церкви, стоявшей на первом столе, а менестрели, сидевшие в укреплении, произвели такой шум, что казалось, будто слышатся и звуки рогов, и крики охотников в лесной чаще.
Эти сцены особенно удивляли господ немцев, которые, однако, не позабывали потягивать рейнвейн из прекрасных стаканов зеленого стекла или из рогов, украшенных
Кравчий, правая рука которого была обернута брюгским полотном, белым, как снег на деревьях, резал хлеб и давал его пробовать особому прислужнику; то же самое он делал и с соусами, обмакивая в них ломтики молочного хлеба; вообще он пробовал по кусочку от каждого кушанья.
Вот подали, наконец, седьмую перемену - «золотое блюдо»; называлось оно так потому, что у птиц, составлявших его, были позолоченные лапки и клювы. Тогда-то и разыгралась специально предназначенная для этого званого обеда интермедия.
В дверях залы показался великан-сарацин в мавританском тюрбане на голове. Он вел прекрасного большого слона, покрытого алым бархатом. На нем стояла палатка, в которой находилась дама, одетая в глубокий траур. Взглянув на общество, она обратилась к сарацину с такими словами:
Останови ты здесь слона, Пред этим обществом отборным Я кое-что сказать должна; И с интересом непритворным Меня послушают они… Слона скорей останови!
Сарацин остановил слона перед самим хозяином. Тогда дама подняла свою вуаль и сказала:
О, плачьте, плачьте все, кого я вижу в зале!
Святая церковь я: меня вы не узнали?
О, вспомните теперь о всех моих бедах,
О всех разрушенных святых монастырях,
О всех погибнувших поборниках Креста!
Сокрыли волны их; сомкнула им уста
Навеки смерть в бою… Они иль тлеют в поле,
Иль жизнь еще влачат у сарацин в неволе.
Чем больше сожаленья я встречаю,
Тем меньше помощи, мне нужной, получаю.
И вот брожу теперь
От Замка к замку, в дверь
Стучусь и жду, кто первый отзовется,
В ком жаркое желание проснется
Помочь скорее мне, меня не забывать…
Тому да ниспошлет Всевышний благодать!
О, плачьте, плачьте все, кого я вижу в зале!
Святая церковь я: меня вы не узнали?
Всякий понял, что дама читала свою роль и изображала собою Восточную церковь; она просила помощи против сарацин, которые поступали дурно с ее последователями и пилигримами и разоряли святые места.
Между тем как по поводу этого беседовало все общество, паж, стоявший у почетных дверей, протрубил три раза в свой рог. Тогда в дверях показался герольд. Он держал в руках серебряное блюдо, на котором находился живой фазан, украшенный золотым ожерельем с жемчужинами, сапфирными камнями и рубинами.
Вместе с герольдом вошли две
Все они подошли к хозяину, сделали ему глубокий поклон, после чего герольд сказал: «Глубокоуважаемый господин! Вот эти дамы почтительнейше обращаются к вам. Исстари заведено, чтобы на празднествах преподносилась князьям и сеньорам благородная птица, над которой они произносят обеты, имеющие особое значение. Дамы и направляют меня сюда с фазаном для указанной цели».
При этих словах хозяин поднялся со своего места и протянул руку к фазану. «Слушайте, слушайте!» - прокричал герольд. Тогда хозяин произнес следующую речь звучным голосом: его голос гремел, как гейдельбергские бочки в пору сбора винограда.
«Я приношу обет прежде всего пред Господом Богом и Преславной Девой Марией, потом перед дамами и фазаном, возложить на себя крест для совершения крестового похода и отдать свое тело на защиту Святого Гроба и святой веры. Я сделаю для успеха предприятия все, что могу сделать лично, чего могу достигнуть своей властью, лишь бы только мне оказал Свою милость Господь. Если бы я узнал как-либо, что со мною желает вступить в поединок сам султан, я буду биться с ним и одолею его с помощью Бога и Его Всеблагой Матери, которых я всегда призываю к себе на помощь.»
После этого хозяин сел на свое место и стал смотреть на всех присутствующих, как бы приглашая их последовать его примеру.
Тогда в зале пиршества воцарилось такое молчание, что было слышно, как вертится флюгер, погоняемый восточным ветром, так ясно, как будто бы все находились на верхушке главной замковой башни. Действительно, в зале был не один сеньор, который и не помышлял никогда о крестоносном предприятии и дорого бы дал, чтобы быть подальше от пиршественной залы или, по крайней мере, иметь в своей обуви немного соли и попутника, чтобы сделаться невидимым. Те из присутствующих, у кого финансы и все вообще имущество находились в прекрасном состоянии, с сожалением помышляли о том, что им придется разбудить те флорины, которые почивали в их мешках, войти в большие издержки: делать пожертвования в монастыри для обеспечения благоприятных результатов своих странствований, бросить свои домены на расхищение соседям, - и все это для того, чтобы рисковать своей головой на сирийских равнинах, превратившихся как бы в пиршественную залу для воронов. С другой стороны, они предпочитали га-кеймское вино воде иорданской и бенфельдскую кислую капусту ломтям дамасского верблюда. Но они не могли опозорить себя в глазах рыцарства и своего сюзерена, отказавшись посреди такого блестящего общества принести обет перед дамами и фазаном. Наконец, они боялись своим отказом прогневить своего сюзерена, так как последний, разумеется, не преминул бы отомстить им за это тем или другим способом.
Пока они находились в таком затруднительном положении один из приглашенных, сир Рюбенталь, которому рейнвейн сообщил внезапное вдохновение, вдруг поднялся со своего места и, покачиваясь, направился к даме Рутвель; склонившись перед ней на колени, он взял ее руку, закрыл свой правый глаз и произнес без запинки и совершенно внятно: «Клянусь перед дамами и фазаном, что я не стану открывать этого глаза при дневном свете, пока не увижу сарацинского войска. Я нападу на султанское знамя и, полагаясь на силу оружия, а также любви и дружбы, я переверну его, если оно не прикреплено каким-либо цементом». Произнеся эти слова, он поднялся при звуках труб, в которые трубили менестрели, при восклицаниях дам; из последних многие были рады удалению своих супругов, которые завоевали бы крестовым походом прошение как себе, так и им.