Мне жаль тебя, герцог!
Шрифт:
— Но ведь это же ужасно! — возмутился Гремин. — Ведь у него нет никаких тысяч!
— А тогда не смущай зря девки! Что же это за манера чужих крепостных смущать, когда своих завести надо, а не на что!
— Но это ужасно, — повторил Василий Гаврилович.
— Что она говорит? — спросила Селина де Пюжи, все время слушавшая молча, так как ничего не понимала.
— Она не согласна! — коротко сказал Гремин.
— Да, я не согласна! — подтвердила на своем скверном французском языке Убрусова. — Очень прошу извинить меня, что я не могу быть
— Так вы не согласны? О-о, — возмутилась француженка, и, когда они вышли от Убрусовой, она не могло не всплеснуть руками и не произнести, подняв глаза к небу: — О, мой бог! Неужели же небо может терпеть на земле такие создания?
— Старая карга! — проворчал Гремин, чувствуя, что Убрусова вполне способна в действительности выполнить ту угрозу, которую она произнесла по отношению к Груньке.
16
ПЕРЕМЕЛЕТСЯ, МУКА БУДЕТ
Грунька не была посвящена в то, что Селина де Пюжи с Греминым отправились к дворянке Убрусовой, и, когда они вернулись, встретила их шуточкой:
— Кажется, графу Линару придется ревновать Василия Гавриловича к своей возлюбленной.
Во всякое другое время Селина непременно стала бы уверять Груньку, что ее чувства к графу Линару так высоки и выспренны, что шутить этим нельзя, и т. д. Но теперь она кинулась девушке на шею, начала целовать ее, повторяя:
— Моя бедная крошка Грунья, моя бедная Грунья!
Василий Гаврилович сильно сопел и отворачивался, словно хотел скрыть тоже навертывавшиеся у него слезы.
— Да что с вами? Что случилось? — удивлялась Грунька.
— Моя бедная крошка Грунья! — опять захныкала Селина.
— Да что вы, хоронить, что ли, меня собрались? Что вы меня заживо оплакиваете?.. Что случилось… с Митькой что-нибудь? — вдруг сердито спросила она, напугавшись.
— О нет! Речь идет не о твоем красавце-сержанте, а о тебе, хотя, конечно, все, что касается тебя, касается и его.
— Обо мне речь? Да в чем дело?
Селина отступила на два шага и торжественно произнесла:
— Мы были у госпожи Убрусовой.
— Ну и что же? Она на вас такую тоску навела, что вы расплакались? — рассмеялась Грунька, снова повеселевшая, как только убедилась, что дело не касается Митьки.
— И ты еще можешь смеяться, бедная Грунья! — вздохнув, покачала головой Селина.
— А что же мне не смеяться? Что мне делать-то?
— Но ведь это урод, эта госпожа Убрусова!
— Против этого, я думаю, и слепой говорить не станет.
— Нет, она нравственный урод, чудовище!
— Положим, что так, но надо отдать должное, что и похуже бывают.
— Ты знаешь, моя бедная Грунья, мы хотели предложить этой госпоже за тебя выкуп, какой только она захочет. Я так и сказала, что заложу и продам, словом, обращу в деньги все свои драгоценности и отдам их за тебя, за твою свадьбу, — Селина забыла в эту минуту, что ее драгоценности уже давно были обращены
— А сколько вы давали ей?
— Сколько она хотела бы спросить.
— Стоило тоже сулить этой мымре деньги! Лучше было бы просто отдать их мне, если уж вам их некуда девать.
— Ну Грунья, а твоя свобода?!
— Перемелется, мука будет, — сказала Грунька по-русски.
— Что ты этим хочешь сказать? — переспросила ее Селина.
— Ну как это называется по-французски «перемелется — мука будет», Василий Гаврилович? — обратилась к Гремину Груньку.
— Это, — стал объяснять тот, — такая пословица, когда мельник из зерна делает муку.
— Ничего не понимаю, — недоумевающе проговорила Селина, — какой мельник? И при чем тут мука?
— Ну это пословица такая. Словом, все будет хорошо.
— Ну все равно! Я понимаю только одно, что Грунья вовсе не огорчена.
— Да чего мне огорчаться-то, — не без иронии усмехнулась Грунька. — Если бы по нашему положению да еще и огорчаться, так и жить нельзя было бы.
— Нет, вы, русские — положительно удивительный народ, — в восхищении воскликнула Селина. — Я поражаюсь этой энергией… Так ты говоришь, что из работы мельника мука будет!
— Ничего, все перемелем.
— Ох, Аграфена Семеновна, — вздохнул Гремин, — боюсь, как бы эта старая карга не оказалась бы женщиной слишком уж язвительной.
— А что?
— Да ведь ей теперь известно, что тебя дворянин хочет за себя взять.
— Знаю я это, и Митька знает; это ей повар насплетничал. Он, видите ли, старый хрен, за мной приударять стал. Он как взбесится на меня, так и наговаривает на меня, а та и начинает пугать, что выдаст меня за повара своего.
— Она еще хуже гадости собирается делать, — проговорил Василий Гаврилович.
— Ну?
— Хочет издеваться над вами, заставлять вас мести двор, чтобы принудить Жемчугова дорогой выкуп за вас дать.
— Ну по-моему, это все-таки не хуже, чем за повара замуж идти.
— Все-таки гнусно…
— Ну разумеется гнусно, — возмутилась Грунька. — Ах она старая карга, поистине старая карга!.. Ишь, что выдумала!.. Я ей двор буду мести? Ну голубушка, рука коротка!
— Что вы говорите?
— Говорю: руки коротки, не на такую напала.
— Но что же тут можно сделать? — изумился Гремин. — Ведь вы же — ее крепостная!
— Мало ли что!.. Слава богу, среди людей живем — найдем управу и на госпожу Убрусову. Подождать только надо, что же, подождем. Но и она подождет, в свою очередь.
— Нет, она гениальна! — проговорила Селина и заключила Груньку в свои объятья.
17
НЕОЖИДАННЫЙ ОБОРОТ
Арестовав сонного Митьку по указанию Станислава и по предъявленному им ордеру самого герцога-регента, псковский полицмейстер, немедленно отправился к воеводе, чтобы сообщить ему о случившемся.