Млечный Путь, 2012 № 03 (3)
Шрифт:
Я иногда слышу и читаю, что от написания книг на современную тематику, как «Больница Преображения», я отправился на территорию фантастики, чтобы избежать цензора. Не считаю, что я прятался в фантастике, как в кукурузе. Доказательством является моя первая, наивная книжка «Человек с Марса» 1946 года, когда у нас ничего не было известно о социалистическом реализме. Писатель, ограничивающийся современной тематикой, имеет пространство сюжетных маневров, ограниченное «граничными условиями» этой современности. (Разумеется, можно писать неправду о современности, но это меня не привлекало). Писатель в жанре SF кроме сюжета должен построить мир, в котором он этот сюжет разместит: это дает поле для экспериментирования, в котором — видимо — я всегда НУЖДАЛСЯ. Таким образом, во-первых, «мои миры» были, как правило, отклонены от реального мира в сторону разнообразных «преувеличений» всяких явлений и зародышей, таящихся УЖЕ в действительности, и, во-вторых, я использовал фантастические средства и декорации всегда в НАТУРАЛИСТИЧЕСКОМ
Сопровождало ли меня ПОЗНАВАТЕЛЬНОЕ намерение? Безусловно, да, но только из-за того, что таковы, а не иные мои взгляды, мои интересы, что я предпочитал читать Стива Хокинга, а не Айзека Азимова. Я писал то, что получалось, что хотел и, возможно, даже должен был написать. Я допускаю, что написал «Диалоги» — в то время я даже не мог предположить, что получу шанс на публикацию, — поскольку кровавые «ошибки и искажения», ведущие от главных идеалов до массовых преступлений, волновали меня. Там я высказывал свое четкое убеждение, что МОЖНО построить лучший мир, только требует он проб и ошибок, потому что ТАКИМ всегда был путь человеческого познания. Без человеческих жертв мы не могли бы научиться летать, а построить «лучший мир» несравнимо трудней, чем летающую машину.
Почему почти вся американская «научная» фантастика антинаучна, как бы с точки зрения реальности «отклонена» в сторону, противоположную моей — именно в сторону иррационализма — не знаю. Сказать, что «с жиру бесятся»[12] — это слишком мало для объяснения. Эта тенденция, все еще усиливающаяся, производства «телепатических вторжений», «галактических войн», нападений вампиров, построения сюжетов по схеме «они нас» или «мы их» завоевываем — казалась мне всегда сужением возможностей, какие дает научная фантастика. Кроме того, мне никогда даже не пришло в голову, чтобы серьезно показывать нечеловеческие существа с их «психического нутра». Я считал бы это не имеющей законной силы узурпацией: мы люди и потому не можем НИЧЕГО знать о «сознании» других разумных созданий. Собрание этих различий, вероятно, привело к тому, что американцы, и прежде всего коллеги по перу, терпеть меня не могли и в конце концов после ряда моих критических статей в прессе США выкинули меня из почетного членства в «Science Fiction Writers of America»[13] (при этом, чтобы еще было смешнее, Азимов написал, что Лем атакует американскую SF по приказу своего коммунистического правительства).
Когда в фантастику вводится «всемогущество» при помощи МАГИИ, КОЛДОВСТВА, ЗАКЛЯТИЙ, ЧУДОВИЩ, заинтересованных главным образом в захвате планет и убийстве их жителей — в моих глазах с печатных страниц исчезает последняя частица ПОЗНАНИЯ: мы не узнаем абсолютно НИЧЕГО о действительном мире, а придуманный намного менее необычен, удивителен, фантастичен, чем реальный. Вирус СПИДа, битве которого с нашим видом я два года уделяю много внимания, намного более жуткий, чем все галактические чудовища вместе взятые. Это, в конце концов, — вероятно — дела вкуса, но не только. Я не понимаю, откуда поголовное бегство от проблем нашего мира в фантастической литературе Запада. Ведь угроз, причем реальных, множество: климатических, экономических, технологических — разве их мало? Я могу только выразить свою беспомощность относительно этого эскапизма, который руководит американцами.
В моих беллетристических «поучениях» и «прогнозах» всегда было много игры, иногда комической, даже когда речь шла о проблемах необычайно серьезных, что сегодня каждый может легко констатировать. Потому что были это, например, такие вопросы, как падение римского правила «mater semper certa est», говорящего, что мать всегда ОДНА — в настоящее время законодатели разных государств по-разному оценивают достижение медицины, благодаря которому могут быть две матери: та, от которой происходит яйцеклетка, то есть мать биологическая, и та, которая выносила плод вплоть до родов. Можно ли «нанимать» женщину, чтобы она выносила плод за другую? Одни говорят, что нет. Но если женщина сама НЕ может выносить плод, а хочет иметь собственного ребенка, то есть происходящего из ее организма, из которого взята яйцеклетка? Вот дилемма. Сейчас их множество.
Когда-то я писал об отчаянной борьбе законодателей и юристов с исторически невероятными ситуациями: кто-то является «отчасти» естественным, а «отчасти» создан из протезов, которые заменяют ему потерянные органы, но не может оплатить производителю протезов, который в судебном порядке требует «возврата своей собственности»[14], о том, что в некоей цивилизации генная инженерия делает возможным проектирование формы тела и разума, существует «Главный институт проектирования тела и психики» — ГИПРОТЕПС[15]. Когда я писал о таких вещах, не было еще ни «возможности двух матерей», ни «банков спермы лауреатов Нобелевской премии» (как в США), ни генетической инженерии. Поэтому, чтобы придать некую живость сложности этой проблематики, я облачал ее в юмористические одеяния. И потому МОЖНО удовлетвориться только поверхностной комичностью, несмотря на
Вопрос «производства ЗЛА» как следствия ускорения «научного прогресса» является сложным. Но также он очень прост в сравнении с нашими требованиями: как мелиористы[17], мы хотели бы, чтобы плоды науки не были отравленными. Между тем эти плоды как орел и решка, аверс и реверс одной монеты: потенциальное «добро» и «зло» приносят неразрывно. Вместе. Благодаря распознанию тактики битвы, которую вирус СПИДа ведет в человеческом организме, мы сможем вторгнуться в эту битву молекулами препаратов, «скроенными» таким образом, чтобы расстроить поразительно точную, как бы «хитрую» стратегию вируса, не дать ему возможность «захватить власть» над клеточным механизмом, и он бесславно погибнет, не причинив уже вреда. И это будет очень хорошо. Но достигнутое искусство «молекулярной кройки» сделает возможным синтез биологического микрооружия, быть может, даже более опасного, чем вирус.
В 1979 году, когда об этом вирусе мы еще ничего не знали, я описал в «Осмотре на месте» последствия войны, которая велась «криптовоенными методами», то есть рассеиванием смертоносных вирусоподобных генов над территорией противника. И это было бы фатальным, если учесть, что контролировать разоружение в масштабе «макро» (ракеты, самолеты, танки) намного проще, чем в масштабе «микро» (как определить, не работает ли другая сторона в подземных лабораториях над оружием, не видимым простым глазом, причем таким оружием, которое, в случае его применения, начнет убивать через 5 или 10 лет — именно на это способен вирус СПИДа?). Но можно ли отказаться от вирусологии? Безусловно, нет. И это типичная антиномия практического действия. Много «ЗЛА» происходит из-за «вовлечения» научных результатов в систему глобальных политических антагонизмов. Например, гонка вооружений с уже появляющимся «интеллектуальным оружием» и т. п. Но бывает зло и независимое от политических конфликтов. Взять хотя бы загрязнение жизненного пространства (биосферы) отходами производства. И наука здесь очень востребована, ибо делает возможным создание, как я их называю, технологий второго порядка, которые должны нивелировать (нейтрализовать, делать безопасными) отрицательные последствия функционирования производственно-энергетических технологий. Впрочем, в общем, ЗЛО, проистекающее из науки, больше бросается в глаза, чем ДОБРО. Телевидение показывает нам искореженные при столкновении железнодорожные вагоны или обгоревший остов самолета, а значит — виноват Стефенсон или братья Райт; но зато многих миллионов людей, живущих благодаря медицине, которой удалось победить эпидемии, чуму, холеру, туберкулез, противодействовать гриппу и т. п. — этих миллионов нам никто ведь не показывает как «хороший результат» научного прогресса.
Следует подчеркнуть, что наука может только предложить нам новое решение старых задач, но не может сама обеспечить внедрение в жизнь всего, что она открыла или изобрела. Между новшеством и его внедрением могут встать непреодолимые экономические барьеры. Достижения в области электроники уже таковы, что практически через каждые несколько лет появляются очередные поколения компьютеров, телевизоров (уже на жидких кристаллах, плоские, как картина, можно повесить на стену), технологий передачи информации, записи, хранения данных (например, при помощи лазеров), а самой большой проблемой для самых богатых является то, что бывшее последним писком техники 2–3 года назад и во что промышленность и заказчики инвестировали МИЛЛИАРДЫ, именно с чисто технической — достижение ЭФФЕКТИВНОСТИ — точки зрения следует выбросить в мусор. И это становится все более затратным, даже слишком дорогим для самых богатых. Поэтому разработчики должны работать так, чтобы «старый» продукт можно было как-то примирить с «новым».
Как рост земной популяции, так и ускорение темпа индустриальных изменений являются различными воплощениями ЭКСПОНЕНЦИАЛЬНОГО роста. Характеризуются они медленным началом и ускорением, возрастающим в такой степени, что экстраполяция на следующее столетие показывает «бесконечно большую» численность жителей Земли или такую последовательность инновационных технореволюций, при которой одна сменяет другую в течение секунд. Безусловно, и то и другое одинаково невозможно. Относительно того, какие открытия и изобретения исторически происходят раньше, а какие позже, то эту последовательность нам устанавливает сама Природа различной степенью препятствий, которые необходимо преодолеть на данном этапе развития.