Младший сын
Шрифт:
93
Шотландия, Эдинбург, «Светоч Лотиана», начало ноября 1524
Я поднялся с колен не то, чтобы просветленным или успокоенным. Нынче мысль, укрощенная годами духовной практики, сбивалась с лада, как с непокорной лютневой струны — пальцы неумелого музыканта. Брат Иона стремился ко мне от входа в храм, ступни его в кожаных туфлях скользили по плитам пола:
— Милорд Джон! К вам гонец из Хейлса…
Гонец из Хейлса? Что бы там могло случиться? Я ведь похоронил остатки чувства, связанного с тем местом, глубоко в сердце своем и никак не собирался ничего воскрешать. Я не ждал новостей. Оказалось, и правда похороны. Умер мой крестный, старый Джон, приор Сент-Эндрюса, непосредственный ментор и опекун племянника, третьего графа Босуэлла. Мать требовала явиться на семейный совет, хотя я и не мог взять в толк, какого дьявола?! Что есть такого, чего они не могли бы решить без меня — касательно
Первый снег ведь пошел и тогда, в день похорон Адама.
Теперь же он знаменовал собой, что сын Адама снова остался один.
«Я приду к нему, когда он более всего будет нуждаться во мне». Я сказал это в минуту отчаяния. Что же ты хочешь от меня теперь, господин брат мой Солнце?
Десять лет. С того несчастливого лета минуло десять лет.
Все было позади. Позади курс гражданского права в Сорбонне, сданный с отличием. Не теологии. Зачем мне теология, если Господь не благословил меня верой? Позади скудное существование в Париже, чужеродностью окружающей среды резво вернувшее мне голову на место, понудив принять правила нового мира. Там мне некогда было думать о прошлом… Позади школярство и диспуты, палочные бои и мечевые сшибки, пирушки студенчества и гулящие девки. Позади тома, тома, тома бескрайних библиотек, проглоченных мной, словно Кроносом — его бессмертные дети. Я вырос — не то, чтобы к счастью, но неизбежно. И обрел крепостью в бою. И я побеждал. Бог ты мой, как красиво я побеждал, не только риторикой, но в первую очередь логикой. Доспехи мои сияли, состоящие из слов, и не было мне равных на курсе, а то и двух. Ростом и статью я так и остался в отца, лицом же принадлежал самому себе. Иногда баловал неблагословенную руку визитами в Хермитейдж к Патрику, лорду Болтону, и вылазками в Нортумберленд из Крайтона вместе с Уиллом, лордом Ролландстоном. И перестал в этом каяться, зверя надо кормить, чтобы он не сожрал меня самого, и уповал лишь на то, что зрелость и старость сделают меня более умеренным. Я более не убивал женщин, но мужчину убить не поколебался бы. Бог и дьявол были слиты во мне воедино природой и воспитанием.
За те годы я понял одно. Не люби — и если не будешь знать радостей, то не будешь знать и скорбей. Для таких, как я, привязанность к человеку — скверна, она свинцом отяжеляет душу. Легкости в чувстве мне не дано — взамен я люблю, и обречен любить долго, если не вечно. А любить следует только Господа, ибо Он не престанет вовеки, все прочее смертно. Краткий век именуем мы жизнью, здесь нет смысла привязываться.
Джон Хепберн, крестный, приор Сент-Эндрюса, благослови Бог его противоречивую душу, на одиннадцать лет избавил меня от размышлений о племяннике. Джеймс Хепберн Уитсом дождался епископского престола в Морэе, но, к сожалению, вскоре в бозе преставился и был сменен на этом посту другим нашим кузеном, Бинстоном — тот еще подарочек прихожанам. Агнесс после казни Александра Хоума в третий раз вышла замуж, и снова за лорда-хранителя Марки, на сей раз Западной. Перебрала, так сказать, всех троих. И хотя я и не способен был признать, что третий ее муж лучше первого, но уж точно он был не хуже второго, несмотря на то, что детей у Агнесс больше не родилось — только девчонка в коротком браке с Алексом. Сама же Агнесс Стюарт сделалась для меня призраком, тенью первого и самого острого желания, воспоминанием, хранимым глубоко, как и погибший брат. Сколько женских тел сменил я в погоне за удовольствием, уже и не помнил. Причиной ли тому колдовство утопленной ведьмы или моя собственная осмотрительность, но те десять лет не принесли мне ни одного бастарда. Ни в Шотландии, ни в иных землях не было у меня никого, чтобы опекать и заботиться по долгу. И полгода оставалось до того, как, наконец, отправиться на север, в епархию, в Брихин.
Сердцем я был один в целом свете, и взял себе это в заповедь.
И вот мое прошлое властно потребовало прикосновения, снятой печати молчания.
Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, ноябрь 1524
Хейлс встретил меня, как и прежде, пеной голубиных крыл, взмывающих от башни Горлэя. Братья собрались в покоях леди-матери в Западной башне, в комнате, где мы все трое появились на свет. Патрик зарос бородой в пол-лица и сделался в дополнение к ширине в костях еще и опасно грузен. Мать утверждала, что он вылитый дед, Хантли, я же видел воочию дядю Крейгса. Уилл носил кожаные штаны, залоснившиеся от постоянного пребывания в седле, и усмешку, потонувшую в уголках глаз от редкого ею пользования. И они говорили. Надо было решить, кто из нас троих отправится приводить к повиновению подросшего графа и город нашего деда, любимое детище приора — Сент-Эндрюс. Живому сокровищу требовался новый хранитель, охранник, ментор. Драгоценной безделушке нужен был реликварий. Сказать ли, что у меня не было особого желания увидеть дорогостоящее дитя? Хотя я и пообещал это мертвому Адаму. Пусть едет Болтон,
Однако Патрик подставил меня — впрочем, чему удивляться:
— По-моему, Джонни в последнее время совсем нечего делать, а Сент-Эндрюс в некотором роде… по дороге.
Не сказать, что Патрик прибавил в чувстве юмора за то время, пока мы не виделись, Уилл же, как и прежде, был молчалив. Иной возможностью было бы не ехать, но отдать Морэю приорат и вернуть мальчишку сюда, к нам, в Хейлс. Вероятно, для того, чтоб он целыми днями слонялся по двору в компании кур, прачек и конюхов. Завидная питательная среда для графа Босуэлла, чье место, собственно, если не в университете, то при дворе. Это я и высказал, и получил в обмен на здравый совет очередное семейное дело, которое требовалось уладить. Что не меняет для Хепбернов быстролетное время, так это умение моих родичей сваливать все на крайнего.
Леди-мать смотрела на меня с весельем во взоре. Она понимала.
— Ну, хорошо. Черти б вас взяли совсем!
Седлали мне, как и всегда, мгновенно.
Скрипнул кожаный джек, надетый под сутану — с седла я склонился ко вдовой графине Босуэлл, просто чтобы проверить. Иные чувства под пеплом не угасают.
— Но почему бы вам не отдать его матери? Лорд Максвелл — достойнейший человек.
Она только поджала губы.
Любопытно все же, какой он? Что я увижу там, на севере, в Файфе?
94
Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, ноябрь 1524
Сознаюсь, я вышел с семейного совета, смеясь — хотя никто не увидел и тени улыбки на моем лице, которое к двадцати семи годам я полностью превратил в забрало турнирного шлема. Она провела меня, она обставила всех нас, эта злая ведьма, фурия, моя мать, дочь принцессы и горца. Она знала, знала, что братья выпихнут меня вперед там, где речь пойдет об ответственности за наследника рода — и явно хотела, чтоб тут за дело принялся я. Маргарет Хепберн в итоге переиграла троих своих сыновей, взрослых мужчин, которым — кроме меня, конечно — и в голову не пришло бы такое допущение. Она отправила Патрика в Лиддесдейл, чтоб там он смог утолить тягу к убийствам, унаследованную от отца — и вскоре он оказался так втянут в междоусобную войну, что забыл о племяннике. Да и хоти он дотянуться до сына Адама, трудненько это было бы ему — в стенах колледжа Святого Леонарда. Старый Джон вбил бы его в землю по плечи одним своим благословением настоящего праведника — праведника нашей фамилии… Мать оставила Уилла под присмотром возле себя, в спокойном Крайтоне — где могла управлять им без особых хлопот, но он и отродясь не способен был на поступки без чьего-либо руководства. А я… призвав меня на семейный совет, чего могла и не делать, она — руками братьев — вручила мне мальчишку в полную власть. Или я недооценил госпожу мою мать, или она и сама в полной мере не сознавала, что делает.
И что делают все они, спустив дьявола с поводка…
Стало быть, я был рожден затем, чтоб стать звеном цепи, протянувшейся из прошлого в будущее столь странным, искаженным образом — через мою боль, отчаяние, одиночество. Я был нужен для того, чтоб появился следующий граф Босуэлл — таким, каким он в конце концов стал. Удалось бы это вместо меня Адаму? Сама Агнесс потом говорила, что нет. Я понял замысел Творца во всей его безжалостной, совершенной простоте. Я нужен был, чтобы случился он. Весь мой путь вел меня к этой точке. Невыносимо больно знать, что ты и тут на вторых ролях, в Господней пьесе, но что ж. Творцу ведомо всё. Ему был ведом Флодден, еще когда рука Адама только рисовала мне, десятилетнему, кабаньей кровью на лбу первую букву семейного имени. Он знал, что того не станет. Что вместо него рядом с его сыном встану я.
Сжимая бедрами спину галлоуэя, загоняя по дороге в Сент-Эндрюс вот уж второго коня, я думал о том, что Бог меня любит, любит несмотря ни на что, ибо мне выпал счастливый случай наконец вернуть долг ему. И наконец овладеть ею. Ибо этот парень станет моим сыном — сыном, которого у меня никогда не было и не будет, потому что моя мужественность обещана Церкви. Я зачну его снова, я стану ему подлинным творцом и слеплю из него то, что угодно Богу и приятно моему сердцу, он будет мой, только мой, настолько полно, как если бы мое семя на самом деле пролилось в лоно его матери… как если бы я вправду вошел к ней тогда вместо Адама. Эта сцена преследовала меня в воображении, в воспоминании долгие, долгие годы — что это я должен быть войти к ней вместо Адама, даже если бы потом меня оскопили, разорвали на части, заживо скормили собакам.
Копыта коней прогрохотали по подвесному мосту, штандарт Белой лошади плескался над моей головой, слуги во внутреннем дворе замка Сент-Эндрюс прыскали в стороны, в недоумении и настороженности. Спешившись, я бросил поводья пажу, а сам направился в холл — и нетерпение, сжигавшее мою душу, может понять только тот, кто стремится увидеть первенца после многолетней разлуки. Моя слабость станет его силой, каждая моя сила в нем удвоится. Я шел, сопровождаемый подобострастным шепотом мажордома покойного деда, шел чутьем, а потом и на звук голосов — троица парней играла в кости, усевшись прямо на пол галереи, их звонкие голоса, еще не начавшиеся ломаться, звучали мне в память моей ушедшей и оскверненной юности.