Младший сын
Шрифт:
— Видно судьба тебе, мальчик мой, воскресать подле меня, Божий промысел. Я полюбил тебя, едва увидел, но разве ты слышал меня? Не епископат нужно было возлагать на плечи, а иночество. Однако снова и снова ты выходил в мир, дабы принять его раны. Никогда не видел такой самонадеянности в подражании Христу. Не стоит брать на себя все раны мира, Джон, здесь грех гордыни.
— Я и не мыслил. Но что делать с ранами собственными? С теми, которые нанес я сам?
— Уже ничего. Ничего не изменишь. И это бедное заблудшее дитя, к гибели которого ты приложил руку…
— Она еще жива. Я вернусь в Джедбург!
— Она все равно что мертва — через тебя в том числе. А отсюда моею
— Вероятно, мне пора самому себе сделаться главою, — сказал я, осмысляя услышанное.
Передохнуть в покое несколько дней, вот как!
— Не прежде двадцати одного года. И двадцати семи, когда вступишь на епископат. Ярость, страсть, гордыня… Почему ты так алчно желаешь себе ран?
— Потому что, — тут я прямо взглянул на него и увидел, что этот неколебимо спокойный обычно человек взволнован, — мне не дано любви. Не дано… по праву рождения.
— Господь любит всех.
— И отмечает ранами тех, кого более всех любит. Я знаю. Я всю жизнь был младшим, чужим, лишним. Зачем я? Я молился о том, чтобы умереть — много раз, но не был услышан. Напротив, Господь давал мне…
— Надежду.
— Приманку! Это… это нечестно!
— Честности никто не обещал, Джон. С тех пор, как в творение Господа вмешался искуситель, честности нет.
— Зачем же тогда жить? И как?
— Жизнь… нужно дать себе прожить ее. Дать возможность жить себе и другим. Жизнь достаточно длинна для любви.
Я сидел в постели, опершись на сбитую тонкую подушку, отец Джейми говорил, стоя ко мне спиной, глядя в окно. Золото лип ломилось в окно, голова плыла от совершенства Творения — и от того, что в этом совершенстве не было места мне. Так я считал.
— Ты — сын своего отца, но ты и дитя Господне. Ибо кто из человеков знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем?
Я содрогнулся прямой цитате послания, которое языком любви привело меня к предательству. Неужели в жизни и всегда так?
— Пока ты даешь язве пожирать тебя — она и станет пожирать… Но к чему? Ты достоин любви Господней и человеческой. В уставе Ордена сказано: станем любить не словом или языком, но делом и истиною. Я же люблю тебя как каждого из своих братьев, как только может мужчина любить свое дитя — если тебе достаточно меня одного вместо целого света, которого ты желаешь.
Серая роба взвихрилась от окна, на мгновение заслонив свет небесный, сильная худая рука, так долго и бережно ведшая меня через юность к мужеству, охватила меня за плечи. Я склонил голову — коснуться губами настоятелева перстня, как прежде, но кисть ускользнула. Одним движением мы потянулись навстречу другу другу, я — договорить, а он… А он наклонился поцеловать меня, и по тому, как я отшатнулся, ошеломленный, понял всё. И в том числе то, что я всё понял. Всё о слабостях отца настоятеля «Светоча Лотиана», за которые он награждал себя бичеванием. Но прежде, чем я ударил, отпрянул.
— Все тот же сын своего отца… — произнес отец Джейми после паузы — с отвращением.
Да, я — сын своего отца. Надобно было прожить до шестнадцати и убить человека, чтоб хоть самому себе, хоть втайне сознаться в этом.
Быстро скрипнула дверь. Я остался один с еще одним рухнувшим храмом моей души. Мне так и суждено пожизненно носить в себе одни руины? Не выйду отсюда по воле его? Пусть попробует
Джек, дублет, штаны и бастард, привезенный из Караульни — вот светское платье все еще епископа, могущего попасть под суд, но предпочитающего обелить свое имя — и имя той, что уже почти мертва. Ради той, кого действительно люблю.
Братья разошлись со двора к себе после службы, настоятеля было не видать, как не видать и Франца — но что толку беспокоить его, вновь припавшего к проповеди на острие меча? Он заслужил несколько дней покоя ничуть не меньше, чем я. В конюшне Шалый шуршал сеном и смотрел на меня укоризненно — предпочитал овес. И, когда шагнул к нему, отступил в сторону. Тут понял я Патрика, который, ослабев в горячке, с Шалым после уже не справился. Этот жеребец чуял слабость не столько тела, как духа. Я же не отступал, ухватился за узду, подтянул к себе голову коня, тот смотрел с интересом и еще с явной иронией. Теперь накинуть седло, затянуть подпругу, скрипя не ремнем, но зубами от настигающего головокружения.
— Попробуй только сбросить меня, скотина, — сказал я Шалому. — Не пощажу и ради памяти Крейгса…
Мальчишка-послушник крутился возле:
— Милорд епископ, помочь вам?
Интересно, насколько горячо и он любим отцом Джейми, и все они, птенцы монастырской школы, вечно вившиеся вокруг молодого благочестивого настоятеля.
— Ступай, Томас, ступай — Бог мне в помощь, — и тяжело заполз на спину коня.
Хепберны не падают из седла, пока живы.
От «Светоча» до Босуэлл-корта не более получаса верхом, но тащился я целый век. Как же странно было наконец искать убежища в отчем доме. После отречения от поста и отъезда отца Джейми «Светоч Лотиана» лишился прежнего духа святости и любви. Я слыхал, он умер в Италии, на родине святого Франциска, в Ассизи, если, конечно, у идей, спускающихся к нам от Господа прямо с небес, впрямь бывает родина. Эта история крепко научила меня одному: никто, пусть даже самый святой, любящий и безгрешный, не примет в тебе участия, если не имеет страсти к тебе, не желает с тобой греха. Иными словами, никто не возьмет твою сторону, не имея в выборе выгоды.
Ибо зло коренится в природе человека.
92
Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, июль 1514
Дом начинал ветшать.
Никто больше не протирал воском резьбу темного дуба, стенные панели, громоздкие сундуки-скамьи под окнами — и навершия спинок высоких кресел. В которых — в этих креслах — расположились двое. Торжествующее лето Господне вламывалось в Босуэлл-корт сквозь распахнутые окна, здесь оно вело себя не столь целомудренно и скромно, как в монастыре. И здесь оно беспощадно ярко возглашало и высвечивало то, что не было видно в сумерках осени Флоддена — род идет к упадку. Да, несмотря на все усилия этих двоих. Тусклое дерево, серое серебро, выцветающие краски шпалер. Человек, одухотворявший дом властолюбием, жестокостью, злобой и алчностью, ушел, мы же не справились с наследством. Или я это так видел.