Младший конунг

Ковальчук Вера

«Вот и тебя нет на свете, друг мой, — подумала дочь Гуннара. — Идет время. Уходят из жизни люди…».

— Я слышала, Ятмунд не жалует скандинавов.

— Это не странно. Знаешь, что учинил Эйрик, как только появился в Англии?

— Что?

— Догадайся.

Хильдрид пожала плечами.

— И гадать не буду.

— Думаешь, стал обосновываться на новом месте? Ничуть не бывало. Начал разорять север Мерсии. Да еще позвал за собой всех жителей Денло, кто захотел последовать за ним.

— Да уж… Впрочем, он всегда был таким.

— Больше

всего пострадали владения Ятмунда. Они и раньше страдали больше всех.

— Понятно. У него личный интерес.

— В какой-то степени. Видишь ли, когда Эйрик начал разорять север Мерсии, Адальстейну пришлись договориться с ним.

— И он отдал Кровавой Секире Нортимбраланд. Я об этом уже слышала.

— Ятмунд был категорически против. Он говорил о том, что позволять такому беспокойному херсиру, как Эйрик Кровавая Секира, вить свое гнездо поблизости — просто безумие. Мол, он не даст стране покоя, и гнать его надо поганой метлой. На что Адальстейн предложил Ятмунду отправиться и прогнать Эйрика, раз уж он так хочет.

Хильдрид рассмеялась.

— Сдается мне, я знаю, что он ответил.

— Он ничего не ответил. Промолчал. И Кровавая Секира получил Нортимбраланд. Правда, одновременно ему пришлось принять христианство.

— Об этом я тоже слышала. Ятмунда эта уступка с соседом не примирила?

— Нисколько. Он все время говорил, что как бы волк не прикидывался овечкой, он все равно остается волком.

— Что ж, я думаю, он прав. Боюсь, для Эйрика христианство является не более чем удобной маской.

— Ну что ж, в таком случае, он вряд ли может считаться христианином, — спокойно ответил Орм.

Что-то в его тоне показалось Хильдрид странным. Она оглянулась, посмотрела на сына — тот пересел с лавки на край стола и поглядывал на мать спокойно, почти безмятежно. Это был взгляд совершенно уверенного в себе и своей правоте человека.

У него был взгляд Регнвальда, который терпеливо слушал ее указания, зная, что все равно все сделает по-своему.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спросила она.

— То, что теперь, когда Ятмунд стал конунгом, он вышвырнет Эйрика из Англии. Или так, или иначе.

— Ты об этом точно знаешь?

— Конечно. Мы с Ятмундом уже все обсудили. Конечно, принятое решение еще не окончательно, но… — он пожал плечами.

— Я вижу, что уж одного-то скандинава Ятмунд весьма жалует, — улыбнулась Хильдрид. — Если уж он с тобой обсуждает свои дела, то это о многом говорит.

— Что ж. Мы с ним друзья, — Орм улыбался. — Матушка, может, ты голодна? Твоих людей сейчас кормят, а ты тут сидишь — голодная, усталая.

— Я не так уж хочу есть. И не так уж устала.

— Тогда расскажи мне о Хаконе. До нас доходили слухи, что он стал конунгом, но как это произошло, я не знаю.

— Все получилось очень просто. Хакон объездил тинги, и на каждом пообещал бондам вернуть им все, что тем причитается по закону. Ты же знаешь, хороший крестьянин умрет за отчую

землю.

— И не только крестьянин, — фыркнул Орм. — Я помню рассказы батюшки. И что же?

— И на каждом тинге его признали конунгом. Конечно, тинг области может признать хевдинга лишь конунгом своей же области. Но когда из областей сложился весь Нордвегр…

— Я понял. Он поступил, как и его отец, но только не военной силой, а силой договора. Хороший путь. Бескровный, — Орм слегка зевнул и почесал плечо. — Мне лишь странно, что он не стал преследовать своего брата, чтоб добить его.

— Хакон сказал, что он не желает убивать брата, если тот добровольно уступил ему страну…

— Добровольно…

— Ну, да. Я думаю, что конунг может быть благодарен Эйрику. Если бы старший сын Харальда Прекрасноволосого не довел бондов всех областей Нордвегр до крайности, не творил тьма знает что, они не отдали бы сан конунга Хакону с таким единодушием.

Ее сын слегка откинулся на краю стола и захохотал.

— Что ж, пожалуй. Но и Хакон молодец. Найти нужные слова на тинге не так легко.

— Ну что ты. Как раз очень просто. «Я верну вам ваши отчины, которые Эйрик отнял у вас» — что может быть проще?

— Ладно. Я понял — Хакон умней, чем я о нем думал.

— И теперь мы можем вернуться в Нордвегр. Конунг вернет тебе Ферверк, так что все устроится. Ты сможешь поселиться там, или же в Трандхейме, служить конунгу.

— Я не хочу служить Хакону. Меня вполне устраивает Ятмунд.

Гуннарсдоттер остановилась с поднятой ногой — она собиралась шагнуть на помост, где стоял почетный стол. Обернулась, сдвинула брови.

— Это сказано всерьез?

— Вполне, — под ее взглядом он поднялся со стола и неторопливо одернул рубаху, задравшуюся под ремнем.

— Ты имеешь в виду, что не хочешь возвращаться в Нордвегр? На родину?

— Нет, не хочу. Мне нравится в Англии, и здесь я хочу остаться.

— Как ты можешь, Орм? — негромко спросила Хильдрид. — Ведь в Нордвегр твоя родина. Там родился твой отец, твой дед и прадед. Там они жили и умирали. И теперь ты отрекаешься от всего этого, и все, что можешь мне сказать: «Мне нравится Ятмунд».

— Да, мне нравится Ятмунд. И он мне по вкусу больше, чем Хакон. И Англия нравится больше, чем Нордвегр. Я об этом уже говорил. Я помню отца и чту память деда, и не имеет значения, в какой стране я живу, в какого Бога верю.

— О чем ты говоришь, Орм?

— Я принял христианство, матушка.

Хильдрид сжала край стола. Она чувствовала, как что-то жаркое зарождается в ее груди, начинает бесноваться и сжимать горло. Перед глазами потемнело, а жар начал превращаться в боль, но женщина взяла себя в руки. «Вот странно, — подумала она с удивлением. — Что это со мной? Неужели придется идти к лекарю? » Она не додумала эту мысль. Перед глазами стремительно потемнело и тут же побледнело. Туман расцветили мелкие искорки. Издалека прозвучал голос Орма: