Младший конунг
Шрифт:
К Йолю, к ночи Зимнего Солнцестояния, в Вик вернулись все отряды, отправленные «наводить порядок». Ценности привозил каждый драккар, вернувшийся с победой над очередным «вольным ярлом», но конунг не спешил делить сокровища — он объявил, что поделит ценности лишь тогда, когда под одну крышу соберутся все его воины. Никто из них не спорил, да и куда торопиться, если все собранное богатство давно уложено в огромную кладовую поместья братьев Олафсонов.
Так и было решено, что Йоль армия конунга справит вместе со своим вождем. Мороз был мягкий, и костры, на которых жарилось мясо, разложили у ворот поместья.
Веселились на славу, как всегда. На этом пиру викинги чествовали богов, и конунг не мешал им славить Одина и Тора — лишь слегка морщился, но молчал. Когда внесли огромные пироги с рыбой и притащили живого лося — показать пирующим прежде, чем резать и затем печь мясо над угольями, на огромных вертелах, он вдруг вспомнил, как собирался повернуть веселье от языческих обрядов к делам государственным, и встал со своего кресла. В зале быстро замолчали даже те, кто уже успел хлебнуть и прежде времени развеселился.
— Все вы называете меня своим конунгом, — сказал Хакон звучно, и ему ответили согласным гулом. — Что ж, самое время тех, кто верно служит мне, кто заслужил высокое положение, назвать ярлами — самое время, я прав? — он с улыбкой взглянул на Сигурда трандхеймского.
Сидящий рядом Халль, опекун братьев Олафсонов, подал Воспитаннику Адальстейна огромный рог, окованный серебром. Никого не удивило, что именно на празднике Зимнего Солнцестояния конунг вдруг решил раздать своим людям высокий сан ярла. В такие ночи, как верили люди, боги смотрят на землю с небес, они все видят и слышат. Клятва, принесенная по такому случаю и в должное время охотнее доходит до их ушей, и там, в таинственной дали священного мира Асгарда, закрепляется печатью высшего суда. И отступить от нее уже нельзя.
Кроме того, пиры, как и тинги, были не только поводами повеселиться или почтить богов своей благодарностью, обратиться к ним с просьбами — это еще и многолюдные собрания, где клятву услышит больше людей, и большее их число потом сможет ее подтвердить.
Конунгу поднесли первый рог, полный до краев. Хакон покосился на Сигурда, и ярл поднял с лавки меч.
— Подойди, Вороново Крыло, — позвал Воспитанник Адальстейна.
Хильдрид не гналась за почетным местом, потому села за южным столом, ближе к выходу, вместе с Альбом, Торстейном и Хольгером.
Поэтому, чтоб подойти к конунгу, ей пришлось обойти стол, а затем и длинный продольный очаг, обложенный большими камнями. Пока она шла, в огромной зале царила полная тишина. Едва ли не единственная женщина в длинном доме, на празднике (никто из присутствующих здесь, в Вике, не привез с собой жен, а всех рабынь отослали, здесь не просто праздник, но еще и конунгов совет), она чувствовала себя мишенью множества глаз, и все лишь потому, что Хакон решил почтить ее первой. У Гутхорма, сидевшего за северным столом, ближе к конунгу, даже усы дрогнули от обиды. Он следил за всеми движениями Хильдрид
— Возьми, — сказал Хакон, протягивая Гуннарсдоттер рог с пивом. По традиции его положено было осушить до дна. Женщина едва заметно улыбнулась и выдохнула — пива здесь было много, и куда более крепкого, чем обычного. Одно слово — зимний напиток.
За тем, как дочь Гуннара осушает рог, мужчины следили с особенным любопытством, и когда она протянула его обратно, даже не покачнувшись — захлопали в ладони и одобрительно закричали. Хакон спокойно улыбнулся и протянул женщине меч.
— Возьми и будь мне верным воином, верным ярлом, как была и раньше. Пусть этот меч не подводит тебя в бою, как и твоя рука.
Женщина приняла меч и неторопливо вынула из ножен. Металл матово поблескивал в свете очага, он ловил и отбрасывал блики, но даже теперь легко было разглядеть, что клинок булатный. Конечно, причудливо изгибающиеся полосы на отглаженной и отшлифованной поверхности выделялись не так ярко, как на мече конунга, Жернорезе, но и это оружие было выше всяких похвал и, уж конечно, очень дорогое.
— Этот меч в моей руке будет служить тебе, конунг, пока я дышу, — сказала Хильдрид глухо, без особого душевного трепета, но раз уж полагалось говорить именно такие слова, то их она и произнесла.
Хакон кивнул ей и показал рукой на место поблизости от себя. Пришлось подчиниться — Хильдрид взглянула на Альва, пожала плечами и села.
Следующим был Гутхорм, а потом и все остальные.
Гуннарсдоттер никогда не была слишком прожорлива, и пиво предпочитала пить умеренно, потому вскоре блюда с угощениями и бочонки, откуда трелы и молодые воины наполняли для сидящих кубки, стали для нее не так интересны. Женщина поглядывала на огромные пироги с сельдью и поросят, запеченных целиком на вертеле, с равнодушием сытого человека, хотя эти угощения считались в Вике самыми лакомыми. Лишь лосятины — все-таки ритуальное блюдо — она попробовала.
А потом все потянулись во двор — плясать. Музыканты устраивались поближе к дверям, откуда туманными клубами вырывался теплый воздух и не давал окоченеть пальцам, которые сжимали инструменты. Кому-то из подвыпивших викингов даже и музыка-то была не нужна — когда она смолкала, они продолжали плясать, топоча, будто табун жеребцов. К Хильдрид подскочил Альв, потянул ее плясать, но она выдернула руку, помотала головой. Откуда-то появились и другие женщины — видно, наработавшимся рабыням, как только воины утолили голод и жажду и позволили им вздохнуть посвободнее, тоже захотелось повеселиться. Их, даже самых некрасивых и старых, разобрали мигом, и все равно на всех желающих потанцевать не хватило.
А потом рядом с Гуннарсдоттер вырос Гутхорм. Он уже изрядно набрался, но на ногах стоял твердо, смотрел ясно.
— Слушай, а давай-ка сразимся, — предложил он.
Женщина покосилась на него сумрачно.
— Прекрати, — отмахнулась она. — На праздниках не дерутся. Да и с чего бы тебе на меня злиться?
— Я не злюсь. Но должен же я понимать, почему ты оказалась первой среди ярлов конунга.
— Неужели ты думаешь, он отнесся ко мне с доверием только потому, что я дерусь хорошо? — фыркнула Хильдрид. — Успокойся, Гутхорм, я дерусь плохо. Но это к делу не относится.