Митридат
Шрифт:
Несмотря на то, что время приближалось к третьей страже, то есть к полуночи, в храме было светло от нескольких светильников с земляным маслом, испускающих вокруг желтый колеблющийся свет. Царь вошел бесшумно, его никто не заметил. Зато он сам был оглушен шумом, криками, визгом и плачем. Два евнуха разнимали дерущихся женщин, в одной из которых он узнал Клеопатру, а в другой лучшую наложницу, белокурую северянку. На полу валялись объедки яблок, куриные обглоданные кости, видимо упавшие со столов во время ужина и неубранные. Пахло нефтяной гарью, чем-то съедобным, индийским мускусом. Северянка с рыданием кинулась к лохматой собачонке, которая подыхала
Это был не первый случай злого озорства со стороны Клеопатры. Она и до этого нарушала порядок в гинекее. Во-первых, ей полагалось находиться не здесь, среди жен и наложниц, а во дворовом помещении, где собраны дочери царя и девицы, что их обслуживали. Она же любила появляться в храме во время общей трапезы и с присущей ей вертлявостью и быстротой осматривала блюда, выхватывала пальцами лучшие куски и, весело смеясь, совала их в рот. Этим шаловливая царевна подавала дурной пример младшим женам и наложницам, которые всегда чувствовали неприязнь к старшим и рады были при случае им досадить. Порядок взаимоподчинения нарушался, возникали шумные споры, которые переходили в перебранки и нередко завершались драками. Во-вторых, Клеопатра, как любимая дочь царя, не слушалась Бакха, дразнила его, показывала язык и вообще вела себя вызывающе, рассчитывая на безнаказанность.
В прошлом жены были отделены от наложниц, старшие от младших. Над всеми царила Стратоника, которая умела подчинить себе недружную компанию скучающих женщин. Война, неудобные ночлеги или вот такие остановки, как в Диоскуриаде, отсутствие требовательной Стратоники нарушили благопристойность и чопорную тишину царского гинекея. Женщины смешались в пеструю толпу, привыкли громко судачить, опростились, утратили достоинство, им подобающее.
Бывая здесь, царь обычно не вникал в мелочи повседневной жизни, предоставляя это Бакху и его подручным. Он выбирал одну, чаще белокурую северянку, и уединялся с нею в каморке, служившей до этого храмовым чуланом для хранения недорогих приношений. В каморке пахло мышами и лежалым грязным бельем. Полутемное, мрачное помещение не располагало к сохранению той атмосферы обожествления, которая всегда окружала царя и возвышала его страсти в глазах других. Обстановка напоминала не царский дворец, а римский лупанарий, предназначенный для развлечения солдат. Здесь не было тишины и томной неги, которые умел создавать Бакх в царских покоях в прошлом. Все было проще и как-то на виду. И хотя в каморке царя и его избранницу ждали взбитые перины и красивые блюда со сладостями, эти встречи не приносили Митридату иных ощущений, кроме душевной горечи и раздражения.
Да и какое может быть упоение и сладостное забвение, когда царство потеряно, сокровища разграблены, войско разбито и рассеяно, да и он сам всего лишь незваный гость у чужого очага!.. А гостеприимные хозяева, предоставив ему этот храм, ждут лишь одного – когда, наконец, минует тяжелая зима и небезопасные и прихотливые гости с их неспокойным царем уйдут!..
Сделав предостерегающий жест евнуху, Митридат вышел из храма так же бесшумно, как и вошел.
– А где Бакх? – спросил он жестко.
Евнух смутился и согнулся в подобострастной позе, опасаясь, что гроза царского гнева может поразить его первого. Высвободив из-под складчатого гиматия руку,
X
В большом металлическом зеркале довольно явственно отражалось красивое лицо юноши, его чуть хмельная улыбка и горделивые, самодовольные глаза. Он провел узкой рукой с перстнями по тщательно завитым кудрям и сказал негромко:
– Кажется, хорошо, но я что-то плохо вижу! Или зеркало запотело, или твои светильники заправлены скверным маслом, они чадят. Не так ли, Бакх?
– О прекрасный царевич! Разве может зеркало это передать твою красоту в ее подлинном блеске?.. А светильники действительно горят как-то тускло! Их затмевает твоя красота!.. Но завтра, когда ты появишься на сборе эфебов, ты будешь лебедем среди ворон! Ты и сегодня поразил всех!
– Разве много надо, чтобы удивить этих людей? Это не Синопа и не Амис! Диоскуриада – яма, темная и грязная! Но мне некуда деваться, мне скучно, Бакх! Я принужден проводить время среди неуклюжих эфебов города, у гетер, часто неграмотных и не умеющих декламировать стихи или играть на кифаре!
– О великолепный Эксиподр, ты прав, ты всегда прав! Диоскуриада – яма!.. Но я уверен, что мы здесь долго не задержимся и с началом весны покинем это глухое место!
– Ох! Опять жесткое седло и ночные костры под дождем!.. Ты вот говоришь, чтобы я соблюдал красоту одежды. Как это возможно в походе? Да и куда поведет нас отец и государь? На юг, навстречу новым поражениям?.. Или на север, в Пантикапей, который представляется мне второй Диоскуриадой? Ведь отец не говорит определенно, что задумал!
– Боги вразумили нашего государя, и то, что он решит, – воля богов! – с осторожностью ответил евнух, касаясь гребнем кудрей царевича и смотря в зеркало. – Но сейчас мы не в походе, и ты всегда можешь зайти ко мне в поздний час, я проверю, как ты одет, сохраняешь ли манеры, приличествующие сыну владыки! Правда, посещение молодыми мужчинами храмового двора строжайше запрещено!.. Но лишь для тебя я нарушаю этот запрет! Ибо сам отлучиться из гинекея не могу. Но я всегда готов сделать тебе прическу, разгладить твои одежды, вымыть тебя в душистой ванне, умастить твое прекрасное тело благовониями!
– Я ценю твою старательность, Бакх! Твои заботы смягчают неудобства моей жизни.
– Благодарю, благодарю, о царевич!.. Покажи ладони, – не натер ли ты их поводьями и рукоятью меча, когда бываешь на военных учениях?.. Твоя мать, богоравная царица Стратоника, поручила мне следить за тобою! И она спросит меня по возвращении, почему ее сын огрубел, отчего его руки стали жесткими… Поэтому не забывай на ночь мыть руки теплой водой с той душистой глиной, которую я тебе приготовил. Смазывай кожу рук и лица мазью, ее ты тоже получил от меня. А ногти должны быть подрезанными и окрашенными в красный цвет! Это хорошо сочетается с рубиновыми перстнями!
– О, едва ли матушка-царица Стратоника вернется: ведь она в цепких руках римлян, и они не выпустят ее!
– На все воля богов!
Царевич и евнух, уединившись в каменной пристройке, были убеждены, что ни одна живая душа не проникнет сюда, ибо Бакх наказал подручным не разрешать женщинам выходить во двор. А со стороны сюда вообще проникнуть было невозможно.
Болтая, они не слышали, как бесшумно открылась дверь и человек в бурке, с посохом из черного дерева, вошел и остановился, прислушиваясь.